Вооруженное сопротивление советского народа демократии

-2
0

Вооруженное сопротивление советского народа демократии

В некоторых регионах СССР Перестройке население оказало вооруженный отпор. Горбачевские боевики умылись кровью. Об этом, нынешние платные пропагандоны из Москвы или Киева,  предпочитают молчать. Дескать Союз развалился сам. Факты говорят иное. Армия и КГБ могли перебить  "прорабов перестройки" как кроликов, но были парализованы деятельностью тайных обществ, в частности организованной преступной группировкой в составе Горбачев-Яковлев-Щеварднадзе. Лысый и подельники сами не отдавали приказы убивать недовольных, их специализация — кадры и идеология, преступное бездействие и целенаправленный саботаж. Грязную работу делали специально подготовленные и воспитанные бандиты под руководством сотрудников МВД. В 60-е гг. в советскую милицию начали проникать враждебные элементы, воспитанные освободившимися после смерти Сталина политзэками. По заданию тайных обществ , воспитанники занимали руководящие посты в МВД, подтягивали своих сторонников, вытесняли ненужных людей и создавали вооруженные банды. Первым опытом было создание преступной организации "Тяп Ляп" в Казани, терроризировавшей город с 1970 по 1978 год. Пока активисты не получили срока а один из лидеров не был расстрелян.. Курировал создание банды сотрудник милиции Ерин. Ему помогал Баранов. За разгром банды они — же получили награды по службе. Ерин стал, впоследствии, первым  министром МВД в РФ. Отметился в Карабахе, общим руководством. Дураки КГБисты бегали за боевиками Народного Фронта, не подозревая, что против них, совсем рядом работают слаженной командой сотрудники МВД. Параллельно с ментами делал карьеру в КПСС Мишка Меченый.

Ни армия, ни КГБ свой долг не выполнили. Народ сам брался за оружие, защищая Советскую Власть. Но это происходило тогда и там, когда подпольщики не успевали вытеснить или убить лидеров сопротивления.

Привожу отрывки из книги Ефима Бершина "Дикое поле. Приднестровский разлом".

Благословение на кровь

“Но дубоссаран”

 

Генка Козлов, слесарь с местного механического завода, что было мочи бежал к автомобильному кругу, туда, где перед мостом через Днестр Полтавское шоссе пересекалось с трассой Дубоссары — Тирасполь. Глаза распахнуты, рубашка расстегнута, в руках — граната. Навстречу ему бежали перепуганные люди, которых дубинками, газами и выстрелами гнали от моста полицейские. Генка что-то закричал, пытаясь остановить бегущую толпу, но его уже не слышали. И вот, когда полицейские отогнали дубоссарцев от моста уже на добрую сотню метров, в стройный ряд новеньких мундиров ворвался Генка. Было отчетливо видно, как он схватился за кольцо гранаты и остановился перед каким-то офицером полиции. Что он ему говорил, было не разобрать, хотя явно грозил гранатой и требовал убраться из Дубоссар. Уже потом рассказал, что предложил полицейским на выбор два варианта: либо они уходят, либо он взрывает и себя, и их.

В этот момент к кругу подъехали автобусы, из которых выскочило еще несколько десятков мужчин. И полицейские дрогнули и отошли. То ли мужиков испугались, то ли Генкиной гранаты. А зря. Позже, когда следователь прокуратуры пришел к Козлову изымать оружие, оказалось, что граната — учебная. Обычная учебная РГД-1.

Между тем полицейские погрузились в автобусы и сделали вид, что уезжают. Однако поехали не в сторону Кишинева, а в объезд Дубоссар. Мы с группой журналистов влезли в микроавтобус, арендованный телевизионщиками из “Останкино” во главе со спецкором Медведевым (тем самым, что позже станет пресс-секретарем Ельцина), и рванули следом. Параллельно, через город, наперерез полиции кинулись дубоссарские мужики.

Тут на дороге вырос неизвестно откуда взявшийся самосвал и перегородил дорогу полиции. Недолго думая, полицейские открыли огонь и изрешетили его насквозь. Но водитель уцелел. Тогда его вытащили на дорогу, избили и поехали дальше. В районе пригорода Большой Фонтан дорогу преградили, взявшись за руки, безоружные люди. По ним незамедлительно был открыт огонь из автоматов. Но они стояли. В них стреляли, а они стояли. Итог: шестнадцать раненых и трое убитых.

В это не могли поверить. Тогда еще кровь и трупы не были для нас обыденным явлением. Тогда еще эту грань перешагнуть не успели. В упор? Из автоматов? В безоружных? Все это пока не укладывалось ни в какие рамки. Глаза видели, а мозг воспринимать отказывался. Саша Порожан, заместитель председателя горсовета, голос сорвал, дозваниваясь в соседние районы и в ближайшие населенные пункты Одесской области. Никто не верил. Не поверил даже Игорь Смирнов, когда ему об этом сообщили.

Не дожидаясь помощи, рабочие уводили с предприятий тяжелую технику, вывозили железобетонные плиты и блокировали город со всех сторон. Около двух тысяч женщин и детей отвели в воинскую часть и там спрятали. Солдаты отдали детям шинели, освободили казармы, а сами провели холодную ноябрьскую ночь на улице.

Мы толкались в гостинице, расположенной как раз напротив горсовета, и всю ночь не спали. Не спали, потому что противоречивые слухи будоражили город. Сначала разнеслась весть, что рабочие из Рыбницы и крестьяне из окрестных сел уже идут на помощь Дубоссарам. Потом пришло сообщение, что полиция разгромила безоружных рыбничан далеко на подступах к городу, а из Тирасполя тоже никому пробиться не удалось. На окраинных улицах устроили посты, жгли костры из старых автомобильных покрышек. Вокруг костров толпились люди. В воздухе стоял густой запах жженой резины.

Уже утром стало известно, что в Рыбнице действительно начали собираться люди с кольями и арматурой, чтобы идти на выручку Дубоссарам. Но вовремя сообщили, что полиция блокировала дорогу возле села Гояны, предварительно устроив побоище в Дюйбанах, откуда крестьяне с лопатами и вилами тоже собрались идти на помощь. Ночью отправлять безоружных людей на автоматы никто не рискнул. Зато днем нашлись умельцы, которые провели автобусы в обход шоссе, прямо по полям. Подтянулись и тираспольчане.

Но все это не решало проблемы защиты города. Арматура, лопаты и вилы против автоматов — чистое самоубийство. И тогда дубоссарские лидеры придумали “военную хитрость”. Для начала на глазах митингующей толпы затащили на крышу тщательно закамуфлированные водопроводные трубы, объявив, что это орудийные стволы. Затем отобрали пару сотен мужчин, построили и увели с площади, громогласно сообщив, что их повели получать автоматы. Сработало. На площади находилось немало кишиневских информаторов, и весть о том, что Дубоссары вооружаются автоматическим оружием и артиллерией, быстро распространилась. Видимо, это и спасло город. Искатели национального духа отступили.

До распада Советского Союза оставался еще год с небольшим. Но советские руководители не предприняли ничего реального для того, чтобы предотвратить насилие на берегах Днестра. Центр сам отделился от окраин. Центр запер себя в рамках Садового кольца, пытаясь выжить. Но невозможно было выжить, ни на кого не опираясь. Центр предал собственные окраины.

А шестого ноября в Дубоссары съехалось чуть не все Приднестровье. Прощались с погибшими. Прощались, но даже в этот момент не верили, что это только начало. Что основные жертвы еще впереди. Хотя над траурной процессией развевался плакат: “Горбачев! Чья кровь прольется завтра?” Все равно пока не верили. Но уже верили, что выстоят.

Перед началом шествия я заметил у стены горсовета здоровенный кусок ватмана с заклинанием:

“Товарищ! Запомни эти имена:

Гелетюк О. В.

Мицул В. В.

Готка В. Н.

Они погибли, защищая свои семьи, женщин, детей.

Они защитили и нас с тобой.

Найди в своем сердце светлый уголок памяти.

Помни: зло не должно оставаться безнаказанным, иначе оно вернется снова”.

Помню, еще отметил про себя, что христианское всепрощение уступило место более древнему: око за око. И другое: дубоссарское население как бы съежилось, слилось и ощутило себя как никогда единым целым. Тогда же, на похоронах, кто-то переиначил знаменитый испанский лозунг времен гражданской войны и произнес: “Но дубоссаран!”

Я не знаю, что именно искала Молдавия с автоматами наперевес в старинном приднестровском городе Дубоссары 2 ноября 1990 года. Но я точно знаю, что она там потеряла. 2 ноября 1990 года она окончательно потеряла Приднестровье. Отныне берега разделяла не только днестровская вода, но и человеческая кровь.

“Художник нам изобразил…”

 

Сидя на жесткой скамейке дизель-поезда Кишинев — Одесса, я сам с собою пытался рассуждать о свободе. Всего-навсего. Известное дело, нашего брата хлебом не корми — дай возможность порассуждать о чем-нибудь этаком. Тем более что поезд плелся с трудом, останавливался чуть не у каждого столба на маленьких молдавских станциях, где поджидавшие его крестьяне с мешками наперевес штурмом брали ветхие вагоны. С соседних лавок, прямо из мешков, раздавалось хрюканье поросят, а порою стук колес заглушался откуда-то из-за спины взрывавшимся истошным петушиным криком, словно ополоумевшая птица, с головой погруженная в мешок, боялась потерять счет времени. Или орала о потерянной свободе?

А за окном плыли спокойные молдавские холмы, увенчанные кудряшками виноградников. И Дима Борко, фотокорреспондент из “Независимой газеты”, не обращая внимания на заинтересованные, а то и подозрительные взгляды попутчиков, норовил снимать прямо через трясущееся окно, рискуя грохнуться вместе с аппаратурой на чей-нибудь кричащий и тяжело дышащий мешок. В этот момент он был абсолютно свободен.

Как человек, далекий от философии, я был склонен крайне упростить задачу до примитивной дилеммы: свобода от чего-либо и свобода для чего-либо. Хотя и это меня заводило далеко. Я понимал уже, что сущность неограниченной, ничем не организованной свободы страшна, как самоубийство. А именно этим всегда отличался наш народ. Если уж попала шлея под хвост — пойдет до конца, до самого разнузданного предела, до самораспада и самоистребления. Потом сам же подберет остатки жизни, запрет себя в рамках какой-нибудь чудовищной диктатуры и начнет все строить заново. А в результате — никакой свободы. Такое впечатление, что сама плоть человеческая становится ей помехой. И для того, чтобы стать свободным, нужно избавиться от плоти. Что регулярно и происходит.

При попытке добиться безграничной свободы от чего-либо возникает любопытная цепь, последнее звено которой — свобода от самого себя. Потому что никто не знает, где нужно остановиться. Если пытаться получить полную свободу за счет других, проблема разрешается проще — неизбежно натолкнешься на жесточайшее сопротивление тех, у кого о свободе совсем иные представления. Таким образом и выставляются границы “свободе без границ”. Но самое сложное, как правило, проявляется потом, уже после того, как иллюзия свободы возникает в полной мере. Выясняется, что, пока шли дружными рядами, была иллюзия общей цели. А как пришли, оказалось, что цели-то у всех были разные и представления о свободе — разные, и как теперь все это совместить — неведомо. А между тем — все уже в руинах.

— Поезд дальше не пойдет! Дорога блокирована! Освободите вагоны!

Неожиданный голос из динамика над головой прервал мои путаные размышления. А Димка-таки свалился мне на колени вместе с фотоаппаратом. Я выглянул в окно. По правую руку, чуть впереди, виднелась окраина Бендер. А по левую — словно все еще грозящая турецкими пушками отчаянным солдатам генерала Панина, тяжело громоздилась над днестровским берегом Бендерская крепость.

Пройдя по шпалам несколько сотен метров, мы, наконец, увидели то, что называлось блокадой. Прямо на рельсы были уложены доски, и на них, как на садовых скамейках, скученными группами сидели женщины. Их было довольно много — человек триста. Чуть поодаль стояла обыкновенная брезентовая палатка, а в землю были воткнуты древки плакатов: “Молдова! Руки прочь от Приднестровья!”, “Не хотим в Румынию!” и “Свободу Игорю Смирнову и Гимну Пологову!”

Вдоль каких-то заборов выбрались к шоссе, откуда попутная машина добросила нас до города. Меня поразило, как неузнаваемо за какие-то полгода изменились лица бендерчан. От былой разморенной неторопливости не осталось и следа. Всюду сквозило напряжение и тревожное ожидание. Рабочий комитет напоминал, скорее, фронтовой штаб, гудел, как улей, трезвонил телефонами, хлопал дверьми. Нас оглядели весьма подозрительно, потребовали документы и долго сверяли фотографии на них с оригиналом. Наконец, уяснив, что мы представляем московскую прессу, а не кишиневскую, разом подобрели, напоили чаем и даже предложили машину до Тирасполя. На прощание не забыли напомнить, чтобы мы писали правду и только правду. Мы пообещали.

В Тирасполе картина была такой же. От недавнего спокойствия ничего не осталось. По улицам сновали машины с росмовцами (рабочие отряды содействия милиции). Впрочем, кажется, к тому времени их уже преобразовали в ТСО — территориально-спасательные отряды. Вид у них был вполне боевой, хотя оружия не было. Дима Борко попытался сфотографировать один из таких грузовиков, как раз проезжавший мимо Дома Советов, — машина тут же остановилась, и спасатели кинулись выдирать из Димкиных рук камеру. За него вступились уже знакомые охранники Дома Советов и тогда еще помощник Председателя Республики Валерий Лицкай.

На тираспольском вокзале пришлось спасать уже меня. Какой-то провокатор объявил толпе женщин, блокировавших железную дорогу, что видел меня в штабе Народного Фронта Молдавии.

— Я из “Литературной газеты”! — перекрыл я его голос своим полубасом.

— Что я говорил! — заверещал опять провокатор. — Он из “Литературы ши арта”! Это тоже литературная газета!

В толпу вклинился какой-то боец ТСО и потребовал документы. Женщины гневно махали руками. Димка побежал за подмогой. Боец долго, слишком долго разглядывал удостоверение.

— Нет, — наконец сообразил он, — это из Москвы.

Теперь кинулись искать провокатора. Но того и след простыл. Женщины же все равно не пожелали оставить меня в покое.

— Почему о нас пишут неправду?!

— Почему нас не хотят понять?!

— С каких это пор Москва защищает фашистов?

Еще в апреле 1991-го молдавской полицией были захвачены будущий творец приднестровской денежной системы Вячеслав Загрядский, которому не простили идею разделить бюджеты Приднестровья и Молдавии, и будущий председатель Верховного Совета Григорий Маракуца. Но резко ситуация обострилась после провала так называемого августовского путча в Москве. Не придумав ничего лучшего, молдавское руководство наклеило на все Приднестровье ярлык “путчисты”, хотя тираспольские руководители даже и не думали как-то поддерживать Янаева с компанией. Начались аресты. В Комрате арестовали лидеров Гагаузии Степана Топала и Михаила Кендигеляна. В Бендерах — председателя горсовета Гимна Пологова. В Дубоссарах — заместителя председателя горсовета Александра Порожана и еще несколько человек. Депутату из Григориополя Г. Попову при аресте сломали ребра. Ворвавшись в квартиру Владимира Боднара, первым делом избили его жену.

Наглядный урок большой политики преподали Председателю Республики Игорю Смирнову. Вначале ему поступило сообщение о том, что есть договоренность о встрече с президентом Украины Леонидом Кравчуком. Сообщение исходило от кравчуковского помощника. Смирнов вылетел в Киев, где ему уже был забронирован номер в спецпредставительстве Верховного Совета Украины. Однако 29 августа 1991 года Смирнова арестовали прямо у выхода из гостиницы. Арестовали… представители спецслужб Молдавии. Что они там делали? Кто им позволил захватывать на территории другой республики человека, готовящегося к встрече с президентом? Все это вопросы чисто риторические. Зато уже после того, как Смирнов был доставлен в кишиневскую тюрьму, последовал формальный протест украинского МИДа.

Молдавские руководители совершили традиционную, почти детскую ошибку. Они полагали, что все дело в лидерах. Они полагали, что, если лишить лидеров свободы, все образуется само собой. Вышло иначе. Экспансивные приднестровские женщины, раньше мужчин сообразившие, что защитить их некому, перекрыли железную дорогу, устроив таким нехитрым образом блокаду Молдавии. Арестованных через какое-то время пришлось выпустить. А заключение в кишиневской тюрьме добавило свободы не только Смирнову и другим арестованным, но и всему Приднестровью.

Еще разгорались партийные страсти. Сеня Фельдман, один из лидеров местной демократической партии, пригласив в мой гостиничный номер Валерия Лицкая, отвечавшего тогда еще и за партийное строительство, предъявлял ему претензии за ущемление демократического движения.

— В чем ущемление-то? — недоумевал Лицкай.

— Сколько комплектов канцелярских принадлежностей выдали кадетам? — наскакивал Сеня. — А коммунистам — вообще без счета. Мы же сидим без бумаги и даже без кнопок.

— Я вам что — завхоз? — отмахивался Лицкай. — Напишите заявление и вам все выдадут. Есть распоряжение — поддерживать партии материально согласно их численности.

— У меня что, численности мало? — кипятился Сеня. — У меня весь демократический мир — численность.

— Так пусть тебе весь демократический мир и помогает.

— Нет, — заключил Сеня, — нам не по пути!

Летом 1992-го, в разгар боев, я увидел Сеню под Дубоссарами. Он высовывал свою перемазанную копотью физиономию из люка бронетранспортера и оглядывал окрестности. Больше мы не встречались.

А тогда возникла блажь ехать к приятелю — художнику из Бендер Саше Гриншпуну. Тот как раз писал любопытную серию — портреты жителей города.

— Не знаю, — говорил Саша, — но в этом что-то есть. Я чувствую, что что-то есть, потому что люди уходят.

— Куда уходят?

— Куда уходят? Вообще уходят. Таких людей больше не будет. Их надо оставить на холсте.

Саша не был философом. Саша был художником. Он вообще собирался уезжать из этих мест навсегда, и разговор о свободе (опять о свободе!) выбора был как нельзя кстати — на фоне навечно уходящих лиц, глядевших на нас с многочисленных портретов, на фоне тяжело вздымавшегося на холм кишиневского шоссе и бежавших по нему, прямо под окнами, одиноких машин.

— Здесь нет будущего! — говорил Саша. И был абсолютно прав. Потому что художник всегда прав, даже если не ведает, о чем говорит. — Я не могу здесь больше оставаться и тебе не советую.

А я думал: в чем разница между свободой выбрать и свободой отречься? Обязательно ли выбор одного предполагает отречение от другого? В конце концов, не может же художник — большой художник — отречься от людей, которых сам же, собственной кистью, завещал тем, кто придет после него. Или может? Или так и должно быть?

Уезжая в начале 1992 года из Бендер навсегда, Саша еще не знал, что его “уходящая натура” уйдет из жизни гораздо быстрее, чем он предполагал.

Осенью 1993 года в Германии, выступая перед нашими бывшими соотечественниками в гамбургском театре “Монсум”, я сделал потрясающее открытие: оказывается, они, определившись вроде бы со своим выбором, не могут быть свободными и счастливыми без подтверждения того, что мы, оставшиеся в России, несвободны и несчастливы. И я, именно я, должен быть укрепить их в их выборе и их отречении, рассказывая об ужасах и мерзостях постсоветского бытия. Информация очевидца была не нужна. Правда была не нужна. Вернее, нужна была лишь та правда, которая оправдывала их выбор. Ужасов и мерзостей у нас, действительно, к тому времени хватало. Но я, как человек упрямый, ни за что не соглашался быть их адвокатом на том судьбоносном для них суде, где они сами же себя и осудили. Я пытался говорить всю правду. И они потеряли ко мне всякий интерес.

Лично я знаю всего лишь несколько человек, которые, уехав, молятся о спасении души и тех, и других. Наверное, их больше — по-настоящему свободных, способных сопереживать страданиям людей, где бы те ни находились. И все же их мало. А потому вопрос для меня так и не решен. Свободу сделать собственный выбор и уехать — понимаю. Уехать и проклясть — не понимаю. И никогда не пойму.

Информация к размышлению

 

Сразу после отъезда нашего художника, ближе к марту, кольцо военных формирований Молдавии начало сужаться вокруг Бендер. Город, по сравнению с другими населенными пунктами Приднестровской Республики, находился в особо опасном положении — он располагался на правом берегу Днестра и не был защищен рекой. Строго говоря, Бендеры — именно бессарабский город, зародившийся где-то еще в XVI веке, вместе со всей Бессарабией находившийся долгое время то под турками, то под румынами и исторически отношения к новороссийскому Приднестровью почти не имевший. Однако его население, перепуганное кишиневским национализмом и перспективой вновь оказаться в Румынии, на референдуме решило присоединиться к ПМР.

С марта 1992-го здесь начали пропадать люди. Многих находили под горо-
дом — в садах или в Гырбовецком лесу — мертвых и изувеченных. Группы террористов, сформированные Министерством национальной безопасности Молдавии и называемые там, что естественно, “группами по борьбе с терроризмом”, похищали и убивали бендерчан. 1 апреля состоялась, как выяснилось впоследствии, репетиция погрома. Два молдавских бронетранспортера в шесть часов утра ворвались в город и на пересечении улиц Мичурина и Бендерского восстания расстреляли из пулеметов милицейский пост и автобус с рабочими хлопкопрядильной фабрики.

Затем последовала целая цепь провокаций. 3 апреля опоновцы спровоцировали перестрелку с бендерской милицией в пригороде, у села Гыска. 5 и 8 апреля обстреляли заставы приднестровцев вблизи Копанки и Кицкан. 16 апреля, несмотря на то, что четырьмя днями ранее был подписан протокол об урегулировании конфликта, произошли два кровопролитных боя на Кишиневском и Липканском направлениях. Город постоянно находился в напряжении и страхе. Он стал уставать от стычек, от похорон, от странной необъявленной войны. Поэтому, когда 19 апреля было достигнуто, наконец, соглашение о разводе конфликтующих сторон, а на улицах появились совместные патрули из российских, украинских, молдавских и румынских представителей, люди вздохнули с облегчением. Они искренне хотели верить в то, что беда миновала. И верили. Хотя молдавские войска стояли ря-
дом — в Копанке, Каушанах и Гырбовецком лесу.

Но все это будет позже, через несколько месяцев. А тогда, с осени 1991-го, ситуация опять начала обостряться вокруг Дубоссар. Дело в том, что этот год был в каком-то смысле переходным. Приднестровская Республика уже год как существовала, но милиция (к тому времени переименованная в полицию) да и вообще все правоохранительные органы в населенных пунктах Левобережья и в Бендерах все еще подчинялись Кишиневу. Что, впрочем, не удивительно. В условиях все еще живого единого советского государства сделать выбор было непросто. И сложилась абсолютно парадоксальная ситуация: сохранение верности советским законам означало служение тем, кто следовал программе выхода из Советского Союза. И наоборот: нарушение советских законов приводило в стан тех, кто желал сохранить единое государство. Нарушить советский закон тогда еще побаивались. Люди ведь давали присягу, у них был устав. Перешагнуть все это человеку в погонах — все равно что перейти Рубикон.

Однако по мере нарастания опасности — переходили. Вначале из-под юрисдикции Кишинева вышли правоохранительные органы Рыбницы. Потом — Тирасполя. Практически без эксцессов. Наиболее сложно этот процесс проходил в Дубоссарах. После того, как в сентябре генерал Косташ направил во все отделения полиции, расположенные в Приднестровье, приказ с требованием открывать огонь по населению, если оно не будет подчиняться законам Молдавии, Дубоссарский горсовет обратился к полицейским с предложением перейти под юрисдикцию Тирасполя. Часть из них откликнулась. Остальные продолжали подчиняться Кишиневу. Таким образом в Дубоссарах образовалось двоевластие правоохранительных органов, закончившееся впоследствии кровопролитием.

Между прочим, на активные действия осенью 1991-го Кишинев был в немалой степени вдохновлен депутатом Верховного Совета РСФСР Сергеем Красавченко. Дело в том, что именно он был главным разработчиком Договора между еще советскими Россией и Молдавией. Для того, чтобы этот договор был ратифицирован российским Верховным Советом, нужно было получить подтверждение, что в Молдавии не нарушаются права русскоязычного населения. Вот Красавченко и поехал получать такое подтверждение.

Мне удалось попасть в Кочиеры, где молдавские власти устроили высокому российскому гостю встречу с “русскоязычными”. Туда свезли приверженцев Народного Фронта чуть не со всей Молдавии, которые живо объяснили российскому парламентарию, что их никто не ущемляет. Надо было очень постараться, чтобы не суметь отличить “русскоязычных” от “фронтистов”. Но Красавченко постарался. Он постарался не заметить увольнений с работы по национальному признаку. Он ничего не знал о том, что русскоязычное население живет здесь веками. Он слышать не хотел об арестах депутатов, хотя именно в этот момент они сидели в кишиневских тюрьмах. Он никогда не читал Международного билля о правах человека и не знал о том, что в 1-й статье “Международного пакта об экономических и культурных правах” провозглашается право на самоопределение, более того, в соответствии с Уставом ООН, предписывалось поощрять и уважать это право. Единственное умение, которое проявил недавний партийный функционер Красавченко, — обзывать руководителей Дубоссар и всего Приднестровья “партократами”. В том числе и тех, кто никогда не состоял в партии. После выступления Красавченко в парламентах Молдавии, России и по советскому телевидению, молдавские руководители вздохнули свободнее. И стали готовить новый поход на Дубоссары.

Как потом выяснилось, штурм горсовета предполагалось осуществить 29 сентября. Но тут возникла неожиданная помеха — ненужный свидетель. Впрочем, по порядку.

Ненадолго вернувшись в Москву, я отправился на Красную Пресню, где тогда заседал российский Верховный Совет. Там я разыскал своего знакомого депута-
та — Михаила Михайловича Молоствова. Молоствов — известный диссидент, бывший лагерник, человек исключительно честный. Ему я и рассказал обо всем, что видел в Приднестровье, — о поведении Красавченко, о расправах над людьми. Михаил Михайлович, убежденный демократ, не побоявшийся в советские годы пойти за свои убеждения против власти, уже был “заражен” информацией о “молдавских демократах” и “приднестровских коммунистах”, но мне поверил и пообещал поднять вопрос о направлении в Приднестровье других депутатов. И слово сдержал. Уж не знаю, только ли с его помощью, или кто-то еще постарался, но на берега Днестра был отправлен председатель Демократической партии России Николай Травкин. Он и стал ненужным свидетелем.

Когда Николай Ильич после Тирасполя и Дубоссар засобирался в Рыбницу, его пытались отговорить от поездки, но он заявил: “Я депутат Верховного Совета СССР и РСФСР. Я лицо неприкосновенное, меня не тронут”.

И поехал. По дороге его остановили опоновцы. Вытащили из кабины, поставили лицом к машине, руки — за голову, ноги — на ширину плеч, обыскали. Затем паромом переправили на правый берег, довезли до Кишинева и отправили на самолете в Москву. Депутата Верховного Совета СССР. И РСФСР. Лицо неприкосновенное. Вполне демократическое.

Вернувшись в Москву, Травкин выступил на одном из заседаний Верховного Совета, после чего ратификация договора была заблокирована.

Избавившись от ненужного свидетеля, молдавские силовики стянули к Дубоссарам около четырех тысяч вооруженных полицейских и “фронтистов”. А на площади перед горсоветом несколько тысяч горожан и прибывших из окрестных сел крестьян всю ночь с 29-го на 30-е сентября ожидали штурма. Стояли опять безоружными. Защищаться было нечем.

Утром вернулись к уже испытанному методу. Потащили на крышу трубы, закамуфлированные под орудийные стволы. Добыли ржавый пулемет Дегтярева и выставили на всеобщее обозрение на крыше горсовета. Когда появился молдавский вертолет, этот пулемет на него направили — вертолета и след простыл. Понатыкали в землю вокруг центра табличек с надписью “Заминировано”. Утащили из исторического музея винтовки времен гражданской войны, но оказалось, что они не стреляют. Вернули. А информация о том, что дубоссарцы вооружены, уже проникла в ряды противника. Штурм был отложен.

Ненадолго, правда. До 13 декабря. Но теперь уже опоздали опоновцы. Убедившись, что их не оставят в покое, приднестровцы начали добывать оружие. И добыли. Когда молдавская полиция без всякого сопротивления со стороны военнослужащих 14-й армии реквизировала несколько грузовиков с оружием в воинской части села Глиное, по дороге ее перехватил все еще безоружный григориопольский РОСМ. Росмовцы перегородили проезжую часть лентой с шипами, а сами залегли вдоль дороги, изображая вооруженную засаду. Когда колонна остановилась, к ней вышел сержант Владимир Постика, представился майором и потребовал, чтобы колонна сдалась. И она сдалась. Поэтому, когда 13 декабря опоновцы в очередной раз напали на пост у дубоссарского моста и захватили нескольких человек в плен, они впервые встретили вооруженное сопротивление. В том бою погибли три приднестровца и четверо полицейских. Еще шестеро было ранено. Дело приняло серьезный оборот уже для обеих сторон. Борцы за свободу нации напоролись на тех, чье представление о свободе было иным. Именно с этого момента противостояние стало вооруженным. С обеих сторон.

С Мэри мы столкнулись в центре Дубоссар, ближе к вечеру. Поначалу я ее не узнал. Перевозбужденная, выпачканная в земле и глине, с растрепанными волосами, она выходила из здания горсовета, жестикулируя и объясняя что-то идущему рядом оператору с камерой на плече. Обнялись. Я смотрел на нее с любопытством — после сегодняшнего боевого крещения это был уже совсем другой человек. Впрочем, я и не сомневался, что, в отличие от других иностранцев, Мэри, с ее неуемным характером, быстро во всем разберется.

— Нет, наши никогда ничего не поймут, — махнула она рукой в сторону удаляющегося оператора. — Знаешь, я поняла, что наше неторопливое спокойствие, наша размеренная и со всех сторон правильно организованная жизнь может быть вредной. Она отучает думать. Они совсем не хотят думать. Они приехали уже с готовым мнением, и переубедить их почти невозможно.

— Это понятно. Они же работают не для себя. Они выполняют задание. А задание определено далеко от этих окопов. Наши тоже приезжают из Москвы с уже готовыми статьями в голове. В лучшем случае изображают объективность: слово одним — слово другим. Заблудиться в этих словах ничего не стоит. Политики всегда умели красиво говорить.

— А что же делать?

— Не знаю. Но я принципиальный противник равноправия между убийцей и жертвой.

Мы вышли на холмик, расположенный напротив плотины Дубоссарской ГЭС. Необузданный Днестр, конечно, нисколько не напоминал размеренный Рейн. Тонны воды водопадом срывались вниз с плотины. В ее шуме терялись даже редкие автоматные очереди, раздававшиеся с противоположного берега. Справа, чуть затуманенным зеркалом колыхалось огромное, как море, водохранилище. Оно спокойно отражало высокое южное небо, редкие домики на берегу и играющие серебром на легком ветру пирамидальные тополя. И с тем же спокойствием, неожиданно сужаясь, швыряло и воду, и отраженные в ней тополя, и само небо на разящие турбины, чтобы те через какое-то время, перемешав их в безжалостном потоке, сбросили в пропасть.

Это было так похоже на наш мир.

Конечно, журналистам на этой войне было совсем не просто. Информация порой давалась с кровью. В прямом смысле этого слова. В районе дубоссарского моста была обстреляна машина со швейцарскими журналистами. Венгерские телевизионщики уцелели лишь случайно — их микроавтобус был подбит из гранатомета. Полдня в кювете под Бендерами пролежали японцы, пережидая, пока над их головами перестанут свистеть пули. При попытке приблизиться к зданию бендерской полиции, забаррикадированному в центре города, были обстреляны журналисты “Известий”. Сашу Мнацаканяна из “Московского комсомольца” опоновцы так встретили в Кошнице, что он враз сменил политическую ориентацию, сообразив, кто есть кто. Хотя послан был “громить сепаратистов”. Журналиста одной из киевских газет увезли раненого. Многие действительно рисковали, добывая правдивую информацию. И именно их Молдавия обвиняла в разжигании страстей. Пресс-служба правительства рассылала по редакциям списки журналистов, пишущих, по ее мнению, провокационные материалы.

Но в этот список, естественно, не попали те журналисты, что приезжали с готовыми формулами в голове. Они и на передовой-то не появлялись. Писали, не выходя из тираспольской гостиницы. Формулы противостояния, по их мнению, были простыми. С одной стороны (молдавской) — сплошь демократы, с другой — сплошь коммунисты. С одной стороны — борцы за свободу, с другой — страшные щупальца империи.

Никого не хочу осуждать. Люди получали вполне определенное задание в Москве, Лондоне, Берлине, Мадриде. И выполняли заказ. Журналист — тоже человек подневольный. Кроме того, почти никто из освещавших конфликт не знал историю этих мест, не понимал местной культуры и традиций, местного духа, наконец. Ладно, не понимали. А вот то, что даже не хотели понять, хотя бы для себя, а не для газеты, — вызывало полное недоумение.

В среде “заочных” сторонников приднестровцев тоже дело обстояло не лучше. И здесь работали изначальные формулы: “наши — не наши”, “русские — нерусские”. То, что “наши”, — сомнений не вызывало. Но наши в Приднестровье, как уже было сказано, — десятки национальностей. Поэтому здесь пару раз спускали с лестниц представителей московской “Памяти”. А делегация одной сверхпатриотической московской газеты, прибывшая сюда в расширенном составе, и вовсе попала в нелепую для себя ситуацию. Пришли в Дубоссарах к Саше Порожану, заместителю председателя горсовета, и изъявили желание возложить венки на свежие могилы русских патриотов, погибших за Приднестровье.

— Надо так надо! — сказал Порожан и отвез делегацию к свежим могилам.

Среди погибших, кажется, были молдаванин, еврей и украинец. Долго топтались члены делегации, но уйти не посмели. Возложили-таки венки.

Тех, кто пытался честно разобраться в происходящем, было ничтожно мало. Им было сложно противостоять отлаженной пропагандистской машине Кишинева, пользующейся в тот момент доверием в Москве и в столицах других государств. Статьи урезались, снимались, искажались. Мне понравилось словообразование, изобретенное корреспондентом из “Останкино” Эттибаром (по-нашему — Эдиком) Джафаровым. Когда мы с ним и с другим “останкинцем”, Сергеем Егоровым, вышли из ворот штаба 14-й армии после двухчасового обстоятельного интервью с Александром Лебедем, Эдик, почесав в затылке, с характерным бакинским акцентом произнес:

— Все равно “обезяну” сделают.

Точный смысл эдиковых слов я понял уже после того, как посмотрел вечерние новости с его материалом. Он оказался прав: сделали “обезяну”. От Лебедя остались только командирский рык и генеральские погоны. Страна была в шоке. Общественность не знала, куда деваться от страха.

Вооруженное сопротивление советского народа демократии

Мертвые и мертвые

 

Кажется, в первых числах апреля Дубоссары хоронили Сергея Величко. Дубоссары — это и значит Дубоссары. Всем городом хоронили. Не было только тех, кто в это же время сидел в окопах. Огромная толпа вначале двинулась в сторону дома, где жил Сергей, а потом уже к площади перед горсоветом. Гроб был закрыт. И не потому, что так предписано религией. Просто его страшно было открывать. Однако все уже успели увидеть выставленную перед горсоветом огромную фотографию Сергея. Точнее, не Сергея, а того, что от него осталось, — кусок черного, бесполого, обугленного тела.

Сергей Величко возвращался с беременной женой на автомобиле из Рыбницы. Где-то возле села Роги их остановили вооруженные люди. Узнав, что Сергей — из Дубоссар, они его вначале жестоко избили. Этого показалось мало. Тогда, еще живому, выкололи глаз, отрезали пальцы рук и половые органы. Облили бензином и подожгли. Потом останки засунули в целлофановый мешок и прикопали за кустом. Беременную жену раздели, изнасиловали и оставили на дороге, повесив на грудь гранату. К утру, совершенно обезумевшая, она дошла до дубоссарских позиций. Труп мужа вернули позже, после вмешательства посольства Венгрии — Сергей оказался приднестровским венгром.

Словно мор прокатился вдоль берегов Днестра. Люди уходили из дому и не возвращались. Возвращались их трупы. Восемнадцатилетнюю Свету Деуцэ хоронили в белом подвенечном платье. Замуж не успела. Снайпер опередил. В подвале одного из дубоссарских домов бандиты изнасиловали и убили десятилетнюю Таню Гацкан и тринадцатилетнюю Таню Бондарец. Там же замучили Ольгу Дорофееву.

Семью Александра Мунтяна уничтожили всю. В их же собственном доме. Мать и двух дочерей насиловали в разных комнатах. Самого Александра убили выстрелом в висок. Потом дом взорвали. Все были погребены под обломками.

У Бендер в персиковом саду нашли пятерых. Все — со связанными руками. Все — убиты в упор.

Продолжать этот список нет сил.

Впрочем, продолжу. Фотография изуродованного и сожженного на глазах жены Сергея Величко, которого хоронили всеми Дубоссарами, позже, уже летом, была выставлена на “выставке войны” в Кишиневе. С подписью: жертва дубоссарских сепаратистов. Бумага все терпит.

В 1992 году на территории Приднестровья активно действовали несколько десятков террористических групп. Распознали их только тогда, когда начались убийства. Но распознать — это одно, поймать — совсем другое. Тем более, Приднестровье такое мизерное, что в течение часа можно пересечь границу в любом направлении — что на запад, что на восток.

Постепенно стало ясно, что в районе Дубоссар — у сел Коржево, Роги, Кочиеры — промышляют, как их здесь называли, “бурундуки” и “скорпионы”. Именно они отлавливали дубоссарцев на дорогах. А по ночам забирались и в сам город. Очевидцы сообщали, что к шапкам они почему-то пришивают хвосты мелких животных (отсюда их и назвали “бурундуками”). Долго гадали, откуда они взялись. Уж больно жестоки. Высказывалось предположение, что после объявленной вместе с началом военных действий амнистии из правобережных тюрем было выпущено много уголовников. Повадки-то у них были настоящих убийц, но, в отличие от обычных уголовников, больно уж целенаправленно действовали.

Обнаружились террористы в районе Тирасполя и в Слободзейском районе. Здесь они отметились зверской расправой с председателем Слободзейского райсовета Николаем Ивановичем Остапенко и заместителем председателя районного ОСТК Александром Давыдовичем Гусаром.

Подозрение пало на представителей Тираспольского отделения Народного Фронта Молдавии. Дело в том, что еще в сентябре оно приняло так называемое “Постановление № 6”, которое его руководитель Илие Илашку почему-то передал для печати в газету “Трудовой Тирасполь”. Есть в нем и такой пункт: “Всем членам НФМ интенсивно готовиться для работы в условиях подполья со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами. Подготовить базу для ведения партизанской борьбы с оккупационными властями”.

Позже выяснилось, что Илашку руководил террористической группой “Бужор”, созданной министром национальной безопасности Молдавии Анатолом Плугару по прямому указанию президента Мирчи Снегура. Окончательно это стало ясно уже позже, когда Илашку был арестован. В 1995 году тогдашний вице-премьер Молдавии Валентин Кунев навестил Илашку в Тираспольской тюрьме. Несмотря на то, что террорист был возведен Кишиневом в ранг национального героя, не думаю, что вице-премьер отправился на свидание в тюрьму, чтобы принести ему дань уважения. Скорее всего, Илашку шантажировал руководство Молдавии угрозой раскрыть некую конфиденциальную информацию. Вот некоторые выдержки из записи его разговора с вице-премьером:

— Я согласен, чтобы меня судили, — говорит Илашку, — но чтобы рядом со мной на скамью подсудимых сели Снегур, Плугару и другие должностные лица, которые давали задания.

А дальше идут откровения, которым в здравом уме и верить не хочется:

— Есть еще вещи похлеще, в которых замешан Снегур. Я получал от него прямое указание, что делать. Он — глава правительства, и он знал. Я встречался с ним, он задания ставил. Отсебятины я не делал… Я должен был взорвать Дом Советов с людьми вместе. Это не я решал, руководство… Я жертва политических интриг, лично Мирчи Снегура. Я клятву дал: выйду — пристрелю его, как собаку…

Международная демократическая общественность, прогрессивные журналисты, неизменно осуждающие терроризм, несколько лет активно боролись за освобождение из тюрьмы “демократа” Илашку. В конце концов его выпустили. Как бы Снегуру не пришлось утроить охрану.

Мэри уезжала отдельно от своей группы. Она мужественно и терпеливо облазила все позиции. Она поговорила со всеми, кто согласен был с ней говорить. А говорить хотели все. К концу командировки ее арсенал русских фраз значительно увеличился. Вплоть до непечатных. Незадолго до отъезда я застал ее у моста через Днестр. Командир поста Валерий Тинкул уговаривал ее не ходить на мост — все простреливается снайперами. Я пришел ему на помощь. Я знал уже, что к противоположному берегу подошли около пятнадцати тысяч человек, вооруженных бывшим советским и новым румынским оружием. Я знал, что все увиденное — только начало. И нужно было уезжать. Нужно было уезжать, чтобы успеть вернуться.

Из писем Мартину

“…Наш мир, Мартин, стал циничным до неприличия. Ну о каких правах человека вы там рассуждаете? О каком гуманизме? Поздно говорить о правах человека, когда человека уже убили. Его нет, понимаешь? Нет Homo sapiens. Есть Человек воюющий. А у войны другая этика, другая мораль, другие законы. Война живет инстинктами. А инстинкт повелевает стрелять первым, потому что хочется выжить. Надо выжить.

Борьба с отдельными видами вооружений, в частности с противопехотными минами, — смехотворна. Какая разница как убивать? Миной, стало быть, негуманно. А реактивным снарядом — пожалуйста. Реактивный снаряд, видимо, вполне соблюдает права разнесенного им в клочья человека.

Воевать милосердно в наше время нельзя. Война — это массовое переступление, перешагивание через запреты, в результате чего погибают все — победители и побежденные, живые и мертвые. Потому что выстрелить в другого человека — то же самое, что выстрелить себе в висок. Выстрелить в другого человека — неосознанное самоубийство. Даже если ты идешь в бой с надписью “Не убий” на броне, если совсем не желаешь убивать, если только стреляешь, обороняясь, — не уберечься. О тех, кто осознанно и хладнокровно выискивает жертву в прицеле снайперской винтовки, уж не говорю.

Ты спросишь, Мартин, — что делать? Я не знаю. По-толстовски уступить насилию, чтобы таким образом выйти из заколдованного круга насилия? Можно. Если речь идет только о тебе самом. А если за спиной у тебя твоя женщина? Если за спиной у тебя — твои дети? Их тоже безропотно отдать насилию? Но человек, даже Человек воюющий, на это не способен по самой природе. Бог потребовал от Авраама отдать ему в жертву первенца. Страшно, но понятно. Однако Бог не требовал отдавать своих первенцев сатане.

Но самое печальное, Мартин, что мир вроде бы не воюющий и мир воюющий живут по одним и тем же законам. Война — сконцентрированное выражение мира, его правил и его инстинктов. Война, Мартин, (надеюсь, ты не будешь чрезмерно шокирован), даже чище, потому что все человеческие пороки и достоинства в ней обнажены, неприкрыты. Мир невоюющий точно так же убивает, но только другими средствами. Мир невоюющий прикрывает свои убийства им самим выдуманной моралью и пропагандой. Мир невоюющий постоянно находится в состоянии войны, потому что им, как я уже тебе писал, правит беспринципная выгода и основанная на ней политика. Поэтому мир невоюющий беспрестанно подталкивает к кровопролитию невинных и неразумных сих.

Вывод, Мартин, прост. Если убийство — это и есть самоубийство, то все мы живем уже в постчеловеческую эру”.

Пейзаж на фрне битвы

С видом на войну

 

В принципе почти вся война видна с вертолета. И сверху легко определить, что основные очаги противостояния — мосты через Днестр.

— Война эта — глупая, непрофессиональная. — Несколько высокомерно говорит командующий 14-й армией генерал Юрий Неткачев, сидящий рядом с нами в вертолете. — Не умеешь воевать — не берись.

Зато дислоцированная в Приднестровье 14-я российская армия была крайне профессиональной. Она профессионально сдавалась после любого нападения молдавских формирований. Сам Юрий Неткачев отдал приказ демонтировать технику, чтобы — не дай бог! — приднестровцы не увели. Поэтому когда 2 марта “фронтисты” напали на расположенную в Кочиерах воинскую часть 65161, военнослужащие сдали ее без боя. Выполняя приказ Москвы “не вмешиваться в конфликт”, другие части отказались идти на выручку Кочиерскому полку. Они “не вмешивались” в события. Даже когда их убивали и захватывали в заложники их жен и детей. Видя такое дело, приднестровские гвардейцы и казаки вступили в бой и “непрофессионально” отбили полк назад. Тогда ОПОН Молдавии взял в заложники детей и жен офицеров. Но они по-прежнему “не вмешивались”. На следующий день гвардейцы и казаки опять же “непрофессионально” освободили заложников и самих военнослужащих и вывели их в Дубоссары. Прикрывая их отход, погиб командир батальона гвардейцев Василий Воронков. Он “непрофессионально” закрыл своим телом брошенную вослед детям и женщинам гранату.

Приднестровские женщины неустанно пикетировали контрольно-пропускные пункты воинских частей, умоляя вступиться или поделиться оружием. Не давали. Зато сдавали Молдавии целые подразделения. Вместе с боевой техникой, вооружением и имуществом. Приднестровцам легче было оружие купить. Что они и делали, пока не наладили собственное производство. Даже когда офицеры, доведенные до крайности своим двусмысленным положением, устроили собрание и приняли решение перейти под юрисдикцию Приднестровья, Москва выжидала еще месяца два. И только в конце июня министр обороны Павел Грачев снял с должности Неткачева, а на его место прислал Александра Лебедя. Лебедю удалось сохранить армию для России. Вернее, не армию, а то, что от нее осталось.

Только глядя в иллюминатор вертолета, по-настоящему понимаешь, насколько извилист Днестр. Мы летим прямо, а его воды появляются то справа, то слева, словно желая окончательно запутать эту никому не нужную линию фронта. Видно, как густым черноземом дышит земля, вздымая над собой все еще живые сады и виноградники. Как, переливаясь на солнце, ласкается к крутым берегам днестровская вода. Как, будто натянутые тетивой, рвутся к небу остроконечные пирамидальные тополя. Изумителен приднестровский пейзаж. Особенно с вертолета.

Если бы еще вслед не стреляли.

Порожан

 

Мы стояли на дороге в полной растерянности, когда из-за поворота со стороны приднестровских позиций на полной скорости к нам подскочил какой-то зеленый микроавтобус с вмятинами на боку. Объехав нас вокруг, он остановился. Из кабины выскочил бородатый человек с пистолетом и, наставив его на нас, спокойно произнес:

— Быстро в машину. Фронт они решили перейти. Идиоты. Вы хоть знаете, кто там сегодня на дежурстве? Головы поотрывают, а потом собирай вас по частям.

Это был Александр Порожан. Один из руководителей Дубоссар и, соответственно, обороны города.

Поближе я познакомился с ним в марте 1992-го. Симпатичный бородатый мужик в ковбойке и почему-то в домашних тапочках шастал по коридорам власти, как по собственной квартире. Вид его настолько не вязался с официозом кабинетов и приемных, где еще совсем недавно восседали партийные бонзы городского и районного масштаба, что даже приблизительно нельзя было предположить, кто он такой. То ли не успевший переодеться штукатур или маляр, спешно заделывающий пулевые отметины, то ли незадачливый посетитель, которого гоняют из кабинета в кабинет из-за непрезентабельного внешнего вида. Но оказалось, что Порожан — заместитель председателя горсовета и горисполкома. Человек, пришедший во власть в том, в чем был.

— Очень хорошо! — сказал он, как будто мы были знакомы вечность. — Сейчас поговорим, а потом поедешь сопровождать казаков.

— Как сопровождать? — опешил я.

— Как конвоир, — засмеялся Саша. — У нас тут некоторые приезжие казаки неправильно себя вели, поэтому мы их арестовали и посадили в погреб. Теперь отправляем в Тирасполь, пусть там с ними разбираются.

Где-то за окнами громыхнуло. Но Саша только махнул рукой.

— Ничего у них не выйдет.

— Откуда такая уверенность?

— Да потому что нас завоевать невозможно. Нас во все исторические времена куда-то присоединяли, отсоединяли, опять присоединяли. Можно опять присоединить, но ничего не изменится. Все равно мы всегда будем жить сами по себе — признанные или непризнанные. Думаешь, я согласился бы идти во власть, если бы это было не так? Я всегда к власти относился плохо, и всегда был немного диссидентом, и коммунистов не любил. Но еще больше я не люблю националистов. После того, как на здании парламента в Кишиневе увидел плакат “Гагауз хорош только мертвый”, все понял. И пошел на выборы. Меня и выбрали.

— А сам-то ты по национальности кто?

— Приднестровец.

— Как это?

— А так. Во мне шесть или восемь кровей. Точно не помню. Молдавская, украинская, греческая, кажется еще еврейская. Забыл. Да и не важно. Приднестровец я. И с языками у меня все в порядке. Могу по-русски, могу по-украински или по-молдавски. Не проблема.

В ночь с 22 на 23 августа 1991 года молдавские спецслужбы выкрали Порожана прямо из Дубоссар и увезли в Криуляны. В местную тюрьму. Говорят, хотели склонить к публичному выступлению против Приднестровья. Но, конечно, просчитались. Пришлось выпускать.

— Я их вообще не понимаю, — говорит Саша. — Хотят жить в своей стра-
не — пускай живут. Хотят присоединяться к Румынии — пускай присоединяются. Но зачем им такой вулкан, как Приднестровье? Мы же всегда готовы взорваться. И вообще само наше существование — это протест против всех хитроумных политических институтов, которые решают, кого признавать, а кого — нет, кому быть, а кому — не быть. У нас тут вообще ко всяким авторитетам относятся скептически. А к глупым авторитетам — тем более.

В первый раз я видел высокого городского руководителя, которого весь город, от детей до стариков, называл просто Сашей. Еще говорили: “наш Саша”. Когда мы вышли на улицу, перед крыльцом горсовета стояла взволнованная толпа женщин. Прошел слух, что из Дубоссар высылают всех казаков, и они испугались, что некому будет их защищать. Завидев Порожана, загудели: сейчас Саша скажет. Подцепив ногой то и дело слетающую тапочку (оказалось, болит поврежденная нога, и ботинок не налезает), Саша немедленно сказал речь, и все успокоились, уяснив, что высылают не всех казаков, а только провинившихся.

(Через несколько лет после описываемых событий Порожан по приглашению родственников приехал погостить в Израиль. Узнав об этом, бывшие дубоссарские евреи немедленно устроили сходку: как же, приехал Саша! Саша все объяснит.)

А тем временем провинившиеся казаки уже сидели в автобусе с хмурыми лицами. Нас с Мнацаканяном усадили лицом к ним, как настоящих конвоиров, и через несколько минут мы уже мчались по шоссе вдоль Днестра.

 Казаки

 

О казаках, воевавших в Приднестровье, говорили и писали много, забывая, правда, отличать местных, из Черноморского казачьего войска, от приехавших на помощь — донских, кубанских, уральских и даже сибирских. Местное казачество, естественно, как и все Приднестровье, было разноплеменным. Приезжие же не сразу разбирались в том, что здесь происходит, и провозглашали защиту русских. Не всем удавалось объяснить, куда они приехали. Поэтому, несмотря на любовь приднестровцев, а особенно дубоссарцев, к каждому, кто прибывал на их защиту, эксцессов с казаками хватало. То машину угонят, предварительно положив шофера лицом на асфальт, то в магазин с автоматами нагрянут да похватают с полок все, что приглянется. Иные приезжали героически помелькать, разжиться автоматом да и сказаться в нетях. Кстати, на другой стороне Днестра мне тоже удалось увидеть нескольких казаков. За какую идею они там воевали — уж и вовсе не понятно.

Роль приезжих казаков в приднестровской обороне сильно преувеличена. Ясно, что они привлекали повышенное внимание прессы экзотическим одеянием, но их количество составляло едва ли двадцатую, а то и тридцатую часть от количества приднестровских защитников. В вооруженные силы ПМР в тот момент входил ставший впоследствии знаменитым батальон “Днестр” численностью в 600 человек, полторы тысячи гвардейцев да столько же милиционеров. Резервные бойцы территориально-спасательных отрядов были практически безоружными. Картину дополнял отряд добровольцев из Гагаузии, не забывших помощь приднестровцев осенью 1990-го, небольшое количество местных ополченцев и несколько сотен казаков, из которых приезжими были не более двухсот человек.

Тем не менее многие из них воевали ловко, с выдумкой, порой отчаянно. Очень не любили окапываться и вести позиционный бой, рвались вперед. Донской походный атаман Ратиев, несмотря на категорический запрет командования влезать в Кошницкий “мешок”, умудрился на единственном тогда бронетранспортере ворваться в Кошницу с тыла, со стороны Вадулуй-Водского моста. Не ожидавшие такой наглости молдавские полицейские в панике начали разбегаться, а подготовленная к паромной переправе техника, поднимая пыль, умчалась назад, так и не достигнув левого берега.

Первый БТР молдавской армии взял в плен тот же Ратиев. Его казаки окружили машину в саду, но не знали, что с ней делать. Автоматы против брони и крупнокалиберных пулеметов никак не годились. Так и отпустили. Зато во второй раз подготовились получше. Наварили на лопату экскаватора броневую сталь, загнали новейший, еще даже не поступавший на вооружение Советской Армии БТР-80 в ловушку и этой лопатой его перевернули. Потом заменили экипаж — и в бой. Первые свои четыре БТРа Молдавия потеряла в бою под Кошницей. Три из них подбил малорослый донской казачок по имени Юра. Фамилию его никто не запомнил. Юру этого торжественно наградили красными казацкими шароварами и то ли путевкой на курорт, то ли еще чем — уже не помню.

По Приднестровью ходила легенда о том, как казаки запускали ракету “Алазань” прямо со спины. Ставили самого крепкого казака на карачки, клали ему на спину пару матрацев, на матрацы — два рельса, а на них уже — ракету. Потом ракету поджигали. Она летела в одну сторону, матрацы — в другую, а сам казак улетал дальше всех.

В те дни, когда с оружием были большие проблемы, приднестровская голь была на выдумки хитра особо. Сначала придумали “гранатомет”. Сделали большую рогатку и с ее помощью швыряли гранаты метров на сто. Потом изобрели минометы из водопроводных труб. Самосвалы превращали в мобильные ракетные установки. А группа самых талантливых придумала, как увеличить боевую мощность “Алазани”. Обыкновенными конскими вожжами привязали к ракете бомбу и так запустили. Конструкция взлетела, но стала кружить над головами изобретателей, угрожая разорвать их в клочья. От изобретения пришлось отказаться.

В конце концов в Приднестровье остались только те казаки, которые сообразили, что здесь защищают не какую-то конкретную нацию, а просто мирное население. Другие не прижились. Кого отправили, кто сам уехал. А иные стали совсем своими: женились тут и остались навсегда, сменив национальность на приднестровскую.

Косташ

 

В Кишиневе, между тем, происходили любопытные события. В самом конце мая президент Мирча Снегур под предлогом “обеспечения территориальной целостности” республики передал руководство Министерством внутренних дел и Министерством национальной безопасности министру обороны Иону Косташу. Таким образом твердокаменный “фронтист” Косташ получил в свои руки необъятную власть над всеми силовыми структурами Молдавии.

Однако к лету 1992-го Косташ почувствовал, что ситуация в самой Молдавии может измениться настолько, что применить эту власть он не успеет. Бойцы второго батальона третьей бригады полиции, воевавшей как раз на Дубоссарском участке, неожиданно устроили забастовку. Они, тоже уже порядком измученные войной и потерями, заявили, что отказываются воевать до тех пор, пока им не дадут гарантии, что Молдавия… никогда не присоединится к Румынии. Подобного еще не бывало. Зашевелился и парламент. Многим депутатам стало ясно, что военное противостояние никаких результатов не принесло. Образовалась группа “умеренных”, которые считали, что ставку надо делать на разжигание внутренних конфликтов и противоречий в самом Приднестровье, на дискредитацию его руководства и финансово-экономическую блокаду. Когда 9 июня открылась очередная сессия, выяснилось, что “умеренные” и просто прагматики уже в большинстве. Они потребовали создать смешанную молдавско-приднестровскую комиссию для поиска компромисса и разведения вооруженных формирований. Тем более, что такой опыт уже был. Подобная комиссия работала в Бендерах, откуда были отведены войска, а молдавская полиция и приднестровская милиция патрулировали город совместно. То есть в городе базировались две правоохранительные структуры — приднестровская и молдавская. На одном пятачке. Позже это еще аукнется горожанам. Но тогда это казалось шагом к миру.

16 июня депутаты утвердили основные принципы мирного урегулирования вооруженного конфликта. А 18-го бурными аплодисментами приветствовали результаты работы смешанной комиссии. Им казалось, что мир близок, как никогда. Однако наивные депутаты, воодушевленные собственной миротворческой устремленностью, как-то легкомысленно отнеслись к довольно странному в такой момент выступлению Снегура. А он, между тем, сразу после того, как вице-премьер Костантин Оборок рассказал об успехе мирных переговоров, неожиданно заявил:

— Первоочередные задачи правительства — изгнать сепаратистов и водрузить триколор над примэриями.

В этот же день Снегур вызвал к себе группу бендерских полицейских. О чем они говорили — не известно. Но сразу же после встречи полицейским организовали пресс-конференцию, на которой заявили, что работать в Бендерах стало невозможно и нужно срочно наводить порядок. На площади собрались волонтеры, уже готовые к отправке на фронт. Перед ними выступил Косташ. В те самые минуты, когда депутаты еще аплодировали наступающему миру, он поклялся волонтерам, что порядок в Бендерах будет восстановлен в ближайшие дни. Для Косташа, Плугару и Анточа настал момент истины. Как и для Снегура. В условиях мира правительство войны теряло свою значимость.

В эти же часы поверившие мирному договору и уставшие от войны бендерчане продолжали разблокировать город. Гвардия и казаки уходили. Осталась милиция, несколько десятков гвардейцев и охрана горисполкома. Люди высыпали на улицу. Мир!

В расстрелянном городе

 

— Возьми автомат! — орал на меня гвардеец.

— Не возьму, — уперся я.

— Возьми, дурак! Если они сюда ворвутся, разбираться не будут, кто журналист, а кто солдат.

— Не возьму. Если они сюда ворвутся, мне автомат не поможет, — проорал я в ответ.

В это время еще один тяжелый снаряд потряс стены, и гвардеец побежал куда-то наверх. Разрывы практически не затихали. По зданию били прямой наводкой, и было непонятно, как оно еще не рухнуло. После очередного грохота погасла тусклая лампочка. Стало совсем темно. Знобило. В подвале все-таки прохладно, а я в одной футболке. Или это не от холода? Темноту пробил луч фонарика. Двое гвардейцев принесли раненого и положили на мешки. Сидевшие у стены женщины кинулись к нему — бинтовать. Фонарь оставили, но он тускнел прямо на глазах — садились батарейки.

Я знал, что из подвала был выход на улицу — во дворы, в сторону Преображенского собора и рынка. Если бьют танки и бронетранспортеры, то, скорее всего, со стороны площади. Вылез. Точно — стрельба с другой стороны. Только перевалился через мешки с песком — на голову полетели сверху куски штукатурки и камней. Видимо, снаряды пробивают внутренние перегородки. Подождав несколько секунд, бросился бежать в темноту, к собору. Дверь оказалась открытой. Навстречу вышел человек в рясе — отец Леонид. Я уже знал его, заходил раньше.

— Быстрее, быстрее, пожалуйста, — попросил он. — Прикрывайте дверь.

Среди ночи в церкви он был не один. У стен, прямо на полу, сидело несколько женщин. На руках одной из них во сне всхлипывала девочка. Отец Леонид погладил ее по волосам. Женщина разрыдалась.

Тонкие свечи поминальным огнем выхватывали лики на стенах. Черные тени плясали под куполом в такт разрывам.

Механизированные колонны Национальной армии Молдавии ворвались в разблокированный и безоружный город сразу с нескольких сторон — из Варницы, Хаджимуса, по Кишиневской и Каушанской трассам. Почти без всякого сопротивления. Но перепуганные собственной смелостью экипажи танков и бронетранспортеров без всякой нужды заливали город свинцом, расстреливая по пути каждого, кто попадался на улице. Били по домам. Люди гибли в постелях, на кухнях, во дворах. БТРы въезжали в витрины магазинов и крушили все подряд — стекла, прилавки, хлеб, помидоры и людей, людей, людей…

К десяти часам вечера почти весь город был захвачен. Разрозненные группы гвардейцев, лишенные управления, самостоятельно пытались противостоять бронированной армаде, чтобы хоть как-то замедлить ее продвижение. В бой вступили милиционеры и группа росмовцев. Но под шквальным огнем бойцы отступили вначале к речному порту, а затем и далее — к крепости. Оставался маленький непобежденный островок — здание горисполкома. По нему били с двух сторон из пушек и пулеметов. Здание сотрясалось от разрывов. Но его защитники не сдавались. Они отстреливались из окон и подвалов. Более того, они умудрялись устраивать вылазки. Несколько человек сумели пересечь площадь и закрепиться за витринами разгромленного магазина. Отсюда они подбили два бронетранспортера. Они понимали, что кроме них в городе практически некому больше сопротивляться. И не сдавались. Они были последней надеждой. Но боеприпасы таяли на глазах. Силы истощались.

А молдавская армия тем временем выкатилась к Днестру, захватила подступы к мосту и выставила противотанковые пушки “Рапира” в сторону левого берега — на тот случай, если оттуда попытаются прорваться на помощь. Но никто пока не рвался. Молчала и Бендерская крепость, внутри которой дислоцировалась ракетная бригада 14-й армии.

Густая южная ночь накрыла заваленные трупами улицы Бендер.

Это был вечер пятницы 19 июня 1992 года.

К четырем часам утра 20-го армия Молдавии с помощью бронетранспортеров и танков Т-55 захватила мост через Днестр и попыталась с ходу продвинуться дальше — в сторону Тирасполя. Но жители расположенных сразу за мостом болгарских Паркан успели заблокировать подступы к селу железобетонными плитами, на одной из которых было написано: “За малую Софию!” Подтянулись гвардейцы из Тирасполя. На подступах к Парканам завязался бой. За село и за мост.

Пока он продолжался, минометы, установленные в селе Липканы, заваливали жилые дома минами. Бендерчан расстреливали из танковых пушек, самоходных артиллерийских установок (САУ) и бронетранспортеров. Одна из мин, “промахнувшись”, угодила в Бендерскую крепость — прямо в склад горюче-смазочных материалов. От мощного взрыва погибло несколько десятков российских солдат. Но армия по-прежнему выполняла приказ и “не вмешивалась”. Ближе к полудню начался штурм крепости. Она была подвергнута минометному обстрелу, а следом, преодолевая давно пересохшие рвы, кинулись волонтеры и опоновцы. Российские солдаты и офицеры гибли и получали ранения, выполняя приказ “не стрелять”. Наконец нервы не выдержали. Начали отстреливаться, не дожидаясь приказа из Москвы.

А горисполком продолжал обороняться, и оборона эта в новейшей приднестровской истории получила название “Бендерское сидение”.

Ровно за час до того, как молдавская армия захватила подступы к мосту, через него проскочила группа черноморских казаков во главе с атаманом войска Бондарчуком и прибыла к зданию исполкома. В нем в это время находились международные наблюдатели, глава администрации города Вячеслав Когут и многочисленный обслуживающий персонал — от небольшой охраны до секретарш и уборщиц. Разобравшись в обстановке, казаки приняли решение защищать зда-
ние — символ приднестровской власти в Бендерах.

Разбившись на пятерки и отправив одну группу на защиту узла связи, они приготовились к обороне и стали ждать. Штурм начался около полуночи. На площадь выскочили бронетранспортеры и принялись расстреливать здание. К ним на помощь подтянулась артиллерия. Расстреляв боезапас, пушки откатились в ожидании новых припасов к зенитным установкам. Однако колонну машин с боеприпасами, двигавшуюся мимо узла связи, уничтожили из гранатометов засевшие там казаки. Оборонявшиеся получили передышку. Вскоре начался новый штурм, который продолжался около суток без перерыва. Положение было критическим. Казаки несли потери. Положение казалось абсолютно безвыходным. Но они не сдавались. И не сдались. Здание Бендерского горисполкома молдавская армия так и не взяла.

В это время исполненные ужаса приднестровские бабы в Тирасполе напали на 59-ю стрелковую дивизию 14-й армии. Они заблокировали штаб и танкодром, потребовав оружия. Генерал Неткачев не давал, ссылаясь на приказ Ельцина. Тогда стали оттеснять часовых. Часовые (не без ведома некоторых не выдержавших офицеров) отступили от складов, и несколько единиц бронетехники попало в руки казакам и ополченцам.

С ходу, без всякой подготовки, не отстегнув даже запасных баков с горючим, они ринулись тремя танками в лобовую атаку на мост. Первый же снаряд “Рапиры” угодил именно в пристегнутый сбоку запасной бак головного танка. Машина вспыхнула, развернулась и поползла назад, к Парканам. На полпути из нее выскочил невредимый экипаж. Танк еще долго догорал над водой.

Уже в бою выяснилось, что добытые в 14-й армии танки совершенно не готовы к боевым действиям. Пулеметы на них отсутствовали, орудия не были пристреляны, системы управления не работали. Обладая новейшим вооружением, Неткачев сделал армию безоружной. Поэтому прямо на парканских улицах, на подступах к мосту через Днестр, местные умельцы ремонтировали технику, приводили ее в боевую готовность и тут же снова отправляли на мост. Со второй и третьей попыток танки ненадолго прорвались на правый берег и уничтожили несколько орудий и бронетранспортеров противника. Однако закрепиться не удалось — не было поддержки со стороны пехоты. Наконец прибыл батальон ополченцев под командованием подполковника Авчарова, а с ним — бронетранспортер и зенитная самоходная установка “Шилка”. Предварительно накрыв огнем молдавскую артиллерию за мостом, приднестровцы силами всего лишь двух танков и одного бронетранспортера, груженного боеприпасами для защитников бендерского “Белого дома”, под прикрытием ополченцев и казаков снова бросились на мост. И снова первый танк был подбит. Однако БТР с казаками на броне вырвался вперед, приняв основной огонь на себя. Противотанковая граната разорвалась рядом, сбросив взрывной волной бойцов на дорогу. Несколько человек погибли. Но сам БТР под шквальным огнем и на предельной скорости выскочил на Тираспольскую улицу и помчался к центру. Идущий за ним танк свернул на улицу Суворова и двинулся туда же, отчаянно давя по дороге артиллерию противника. Улица Суворова превратилась в кладбище искореженного металла. К восьми часам вечера 20-го июня БТР и танк добрались до горисполкома и пришли на помощь его защитникам.

А в ночь на 21-е ополченцы, гвардейцы и казаки ринулись на новый штурм моста и прорвали оборону. Среди молдавских солдат началась паника. Бросая оружие и боевую технику, они начали разбегаться. Полицейские открыли огонь по бегущим, по своей же армии, пытаясь остановить беспорядочное отступление. Но было поздно. Молдавские формирования отступили от центра. Город был деблокирован.

Оглушенная очередным разрывом, Мэри присела в ужасе посреди мостовой, зажав руками голову. Пули свистели, как молдавский флуер, под барабаны мин и снарядов. Я с трудом оторвал ее руки от головы, испугавшись, что она ранена. Нет, вроде цела. Схватил за руку и одним рывком — к подбитому бронетранспортеру. Залегли.

— Кто тебя, дуру швейцарскую, сюда пустил!

— Это моя работа, — прокричала она обиженно, с трудом вдавливая немецкое “р” в русские слова. — Меня сопровождали ребята, но они остались в Одессе.

Ничего себе сопровождают. Сопроводили до одесского пляжа, а в Бендеры отправили одну.

Дикий визг “Рапиры” прервал наш диалог. Потом притихло. Надо было выбираться. Не жить же в подбитом бронетранспортере. Поэтому мы рванули через дорогу и, впрыгнув в разнесенную вдребезги магазинную витрину, стали пробираться между разбитыми прилавками.

В принципе до того места, где Мэри оставила, спрятав в подворотне, машину, было недалеко. Нужно было пройти всего лишь один квартал, перебежать дорогу и метров через пятнадцать нырнуть в подворотню. Но это был тот самый квартал в центре, у горисполкома, где и разыгралось сражение. Поэтому мы пробирались внутри магазинов, через какие-то складские помещения, через пробоины в стенах, пока не добрались до торцевой стены. Осталось выбраться на улицу и перебежать дорогу. За дорогой почти безопасно. А там, на машине, закоулками можно выбраться к мосту и попытаться проскочить его на высокой скорости.

Дорогу перебегали по одному, в промежутках между очередями. Вначале она, потеряв по пути объектив фотоаппарата. Потом я, успев его подхватить на бегу. Все. Влетаем в подворотню. А машины и след простыл.

А тем временем на захваченной территории молдавская армия продолжала не только воевать, но и грабить. В считанные часы были вывезены вся продукция и все оборудование с маслоэкстракционного завода, пивоваренного завода, биохимзавода, молочного комбината, хлебокомбината, обувной фабрики. Разграбили и взорвали. Опустошили и разрушили магазины. Вывезли все медицинское оборудование и препараты из детской поликлиники, женской консультации и гинекологического отделения больницы. Взорвали центральную телефонную подстанцию и Варницкий водозабор. Вывели из строя половину жилого фонда и электрическое освещение.

Но главное — люди. За двое суток погибло около 650 мирных горожан и полторы тысячи было ранено. 100 тысяч — две трети города! — стали беженцами. Здесь остались только немощные и те, кто взял в руки оружие, чтобы защитить свои уже разрушенные дома. На вокзалах Тирасполя и Одессы еще долго жили тысячи людей, которым некуда было податься. А по мосту через Днестр, уже не обращая внимания на свист пуль, все шли и шли беженцы. Полуодетые, голодные, раненые, старики, женщины, дети — это был действительно непривлекательный портрет “сепаратистов с берегов Днестра”.

Когда появились “родные” МИГи, никому, по-моему, и в голову не пришло, зачем они прилетели. МИГи-то — наши, советские, краснозвездные, “эсэсэсэровские”. Даже когда один из них сделал первый круг над мостом. Даже когда от него отделились черные точки. Даже…

Страшный взрыв потряс опоры моста, и через секунду, будто срезанные ножом, около десятка бетонных столбов, державших троллейбусные провода, рухнули на асфальт. Взрывной волной развернуло “КамАЗ”. Гвардейцы оказались погребенными под баррикадой. Мертвые скрепили собой опоры. Мост устоял.

Вторая бомба упала дальше, за рекой, в Парканах. И на месте пятнадцати домов образовалась гигантская воронка, моментально наполнившаяся водой. И люди стали мертвыми рыбами в мертвом озере.

Уже не обращая внимания на разрывы, Мэри присела на камень и занялась фотоаппаратом. А я упал на траву и, закрыв глаза, стал думать о том, какую картину я бы написал, если бы был художником.

Захотелось выйти на площадь, стать перед бронированными мордами и закричать: зачем вы это делаете? Неужели вы не понимаете, что на этом маленьком клочке земли вы уже никогда не сможете жить так, как жили. Вы уже не сможете жить вместе. Вас будут ненавидеть до тех пор, пока из памяти людей не выветрится эта трагедия. А она долго еще не выветрится. Еще не одно поколение жителей Бендер будет смотреть на вас как на врагов. Даже если наступит мир. Потому что Бендеры за двое суток уже сполна разделили участь Лидице и Хатыни. Ради чего? Ради языка? Ради “единой и неделимой”?

Тут раздалась автоматная очередь. Где-то совсем рядом. Мы инстинктивно вжались в траву. Через некоторое время автомат замолк. Видимо, перезаряжали. Не успел я выглянуть из-за угла, как стрельба послышалась снова. Но я уже успел увидеть странную картину: какой-то волонтер яростно расстреливал из автомата памятник Пушкину.

Так вот. Я сидел и размышлял, какую картину я бы написал, если бы был художником. Я бы написал большое полотно, состоящее из деталей, так как целого уже не было. Были осколки.

— Каждый мужчина должен защищать свою жену, — как-то буднично говорит он. — Поэтому я держу здесь топор. И пускай они только придут.

Я бы нарисовал кабинет председателя горисполкома Вячеслава Когута. В кабинете нет ни одного окна — какие-то чудовищные дыры, заваленные для безопасности матрацами. На стенах — следы пуль и осколков снарядов. Здесь же, на полу, спят сменные гвардейцы. Но уже подметено, уже вымыто, и Вячеслав ведет прием.

Я бы нарисовал бендерскую школу № 8, готовую к выпускному вечеру. Выпускники успели провести только торжественное собрание, на котором директор произнес напутственную речь. Он рассказывал им, как жить дальше. Он не знал, что многим жить дальше не придется. Не успели приступить к выдаче аттестатов, как в школу влетел первый снаряд. И вся картина изменилась. На столах — ошметки тел и белых платьев. На полу — аттестаты зрелости, на каждом из которых поперек позже будет нацарапано по-румынски: “недействителен”.

Я бы нарисовал роддом, чердак которого захвачен молдавской полицией. На чердаке полицейские устроили огневые точки и оттуда стреляли по городу. Внизу рожали женщины. Внизу новорожденные оглашали мир первым радостным криком. Мир не слышал. Мир стрелял, прикрываясь младенцами.

Я бы нарисовал маленькие ресторанные подмостки. Здесь играл оркестр, когда танки пошли от вокзала, расстреливая все на своем пути. Но оркестра больше нет. Его нельзя нарисовать. Можно нарисовать мертвых музыкантов и выброшенную из окна взрывной волной одинокую скрипку с оторванным грифом.

Но я не художник. Может быть, с этим справился бы Верещагин, которому стал доступен “Апофеоз войны”. Или Пикассо, как никто умевший расчленять женщин и скрипки. Они назад не склеились. Так и живут — частями.

По городу, где на улицах наивно растут абрикосы и вишни, по городу, где даже многоэтажные дома увиты виноградом, по городу, где прямо над головами висят персики и груши и всегда можно собрать небольшой урожай, по этому городу ездит на тракторе с кузовом обросший щетиной человек с тяжелым взглядом. Он никому не стал называть своего имени, и его прозвали Никифором. А его трактор — лодкой Харона. Никифор беспрепятственно — взад и вперед — пересекает проходящую по городским улицам линию фронта, потому что его уже знают и те, и другие. В него не стреляют.

Он не замечает вишен и груш, он не собирает в кузов персики и виноград. Он собирает трупы.

Пока мы лежали на траве у горисполкома, где гвардейцы сушили белье на стволе захваченной у моста “Рапиры”, Никифор каждые десять-пятнадцать минут подвозил убитых. Старика с банкой, зажатой уже в мертвых руках. Видимо, он где-то добыл молоко. Может быть, для внука. Так и привезли с банкой. Только молоко расплескалось. Потом мальчишку лет тринадцати с широко раскрытыми удивленными глазами и аккуратной дырочкой во лбу. Следом — еще одного старика, одноногого. Он лежал в кузове, испачканный землей, под разлагающим беспощадным солнцем. А рядом лежали новенькие костыли.

Подобранные Никифором трупы уже можно было свезти на кладбище. А после первых двух дней погрома, когда убитые валялись на улицах вразброс, Вячеслав Когут дал команду хоронить людей прямо на месте гибели. Потому что стояла немыслимая жара, трупы разлагались и возникла угроза эпидемий. И людей хоронили во дворах, в скверах, у подъездов домов.

Так Бендеры стали кладбищем.

“Дорогой Мартин, я видел, как уничтожали целый мир. Это и был апокалипсис. Эти скрипки, эта щемящая душу музыка, этот неповторимый русский язык, из которого то там, то здесь, как вишни из-за забора, вылезают то молдавские, то украинские, то еврейские, то болгарские или немецкие слова, — уже не вернутся. Эти девочки в белых передничках… Эти мальчики с глазами как ночное небо… Не вернутся… Эти вечно мудрые старики в белых пиджаках и белых кепках на набережной… Эти местечки, где на каком языке ни говори — все равно поймут… Не вернутся…

Этого мира, этого маленького прогретого солнцем мира, где люди жили красиво, как спелые помидоры на грядках, уже нет. И не будет”.

 

Спасаясь от очередного обстрела, мы опять забрались в Преображенский собор, который уютно устроился за широкой спиной горисполкома. Эти два здания спасали друг друга. Горисполком заслонил собой собор, а церковь прятала выбиравшихся из горисполкома людей. Краем глаза я заметил, как бежавший с нами мусульманин Эдик, перекрестился.

Служители пытались замазать следы пуль. У иконы Божьей матери молились двое — пожилая женщина и юный гвардеец. Невдалеке, у алтаря, чем-то был занят отец Леонид. Узнав меня, приблизился и зашептал:

— Ничего, Ефим. Мы молимся. Наше дело — молиться. Молимся о спасении души и тех, и других. За тех и других.

А я уже не мог за тех и других. Грешен.

 

“По плодам их узнаете их…”

Одесса

 

Я собирался проводить Мэри до украинской границы, но по дороге переду-
мал — решил доехать до Одессы, глянуть на море, а потом уж возвращаться назад. К тому же я вызвался помочь двум старикам и их маленьким внучкам выбраться из Одессы в Москву.

Украинская граница ощетинилась всерьез. Вдоль шоссе в наспех вырытых капонирах затаились бронетранспортеры. Стволы уставились в сторону Тирасполя. То есть в сторону нескончаемой вереницы беженцев, которые уходили на Украину кто в чем был. Границу, в основном, пересекали пешком, надеясь занять место в автобусе уже где-нибудь в Кучургане. К тому же от Раздельной до Одессы ходили пригородные поезда. Но туда еще нужно было добраться, нужно было выстоять огромную очередь на пропускном пункте, который пока никак не был приспособлен ни к таможенному досмотру, ни к паспортному контролю. Люди жарились на солнце часами.

Украина, точнее ее руководство, в тот момент явно испугалось Приднестровья и подчеркнуто дистанцировалось от него. Когда террористы из группы “Бужор”, взрывая промышленные объекты на территории ПМР, увлеклись и подорвали опоры линии электропередач Одесса — Каменец-Подольский — Могилев, претензии были высказаны Игорю Смирнову. Когда бронетранспортеры молдавской армии, заблудившись под Дубоссарами, забрались в Одесскую область, протест последовал в адрес Тирасполя. Когда молдавские МИГи, отбомбившись над Парканами, совершали вираж где-то в районе Ближнего Хутора, они, что абсолютно естественно, пересекли воздушное пространство Украины. Военная авиация в небе над Приднестровьем — нонсенс. Не успеваешь взлететь — ты уже за границей. Но протест, как легко догадаться, был опять адресован приднестровцам.

Чего боялась Украина? Да того же, чего и Россия — прецедента. Бездумно, без учета исторических границ и национального состава территорий расчленив страну, Ельцин и Кравчук образовали десятки взрывоопасных регионов, во многих из которых потом вспыхнули военные действия. На Украине войны не было, но опасность конфликтов была. Потому что в ее составе оказались приобретенные еще в сталинские времена куски Венгрии, Польши, Словакии, Румынии. В ее составе были русскоязычный Восток и спорный Крым. Наконец, в ее составе была бывшая Новороссия с Одессой во главе — плоть от плоти Приднестровья.

Поэтому Украина испугалась, а Одесса — нет. Одесса, не считаясь с потерями курортного сезона, расселяла приднестровских беженцев в санаториях и домах отдыха. Отдавала им под ночлег пансионаты, школы и клубы. Одесса их кормила, как могла, потому что большинство добиралось сюда без средств к существованию.

На Дерибасовской наткнулись на пункт записи добровольцев. Угрюмый мужик, сидя за столиком на табуретке, записывал желающих отправиться на помощь Приднестровью.

— Вы из Тирасполя? — спросил я его.

— Шо, если я уже живу на Тираспольской, так я похож на человека из Тирасполя? — Как и положено одесситу ответил он вопросом на вопрос. — Шо, уже по мне не видно одессита?

— Да нет, видно, — поспешил я оправдаться. — Просто интересно.

— А шо интересно? Сегодня румыны там, а завтра они будут тут. Или мы их здесь не видели во время войны? А Тирасполь — это же Тирасполь. Что ни говори.

Все было ясно. Одесса начинала вспоминать свою причастность к искусственно отрезанному от нее новороссийскому собрату.

Я догадался проникнуть на вокзал со стороны ресторана. Вычислил, что у беженцев нет денег, и вряд ли они там обедают. И точно. Ресторан оказался пуст. По-одесски солидная женщина-администратор вдруг уставилась на мою грудь, зашелестела губами и, радостно оскалившись, произнесла:

— Лица не увидать!

— Что?

— Лицом к лицу лица не увидать! — произнесла она, как пароль.

И тут я вспомнил, что на моей зеленой, вылинявшей на приднестровском солнце майке, по-английски написано: “Face to face”. Лицом к лицу.

— Большое видится на расстояньи. — С удовольствием подыграл я поклоннице Сергея Есенина.

Минут через тридцать у меня уже были два билета в общий вагон до Москвы. На четверых. Сунул проводнику какую-то смесь из российских рублей и украинских купонов, и тот пристроил детей на верхней полке. Одесса есть Одесса.

Опускался вечер. До самолета, которым улетала Мэри, оставалась целая ночь. Нужно было искать ночлег. И мы приняли приглашение случайно встреченного тут же, на вокзале, знакомого тираспольчанина отправиться к его родственникам на дачу в Аркадию. Дача оказалась забита теми же беженцами. Спать можно было только на траве. Да и оставаться среди горестных лиц не хотелось.

Отправились на пляж. Ночной песок тоже усеян был спящими людьми. Изредка всхлипывали во тьме дети. Отовсюду раздавался тихий неразборчивый говор — будто море разговаривало с песком. Отойдя метров на двести, мы уселись на берегу.

— Что же будет дальше? — спросила Мэри.

— Не знаю. Воевать, конечно, устанут. Но что потом?

— Но ведь у них была какая-то цель?

— Да какая цель? Цели вообще не бывает. Ее придумывают люди, потом добиваются чего-нибудь прямо противоположного и задним числом объявляют, что именно этого и хотели достичь.

Лебедь

 

Беременная земля, невзирая ни на что, выдавливала из себя сочащиеся, уже в момент рождения перебитые пулями и осколками плоды. Она обволакивала густым духом чернозема, перемешанного с кровью. Она звенела кукурузными початками и назойливо смотрела абрикосовыми зрачками. Сама земля пыталась возвратить людей к миру. Но они уже привыкли.

Господи, они уже привыкли. И те, и другие. Ложатся к пулемету, как будто к станку встают. За рычагами танка — как за рычагами трактора. Пахать. Уже и не думая, ЧТО взойдет на этом поле. И к убитым привыкли, и к раненым. Война стала будничной работой. Убийство — отштампованной деталью машины войны.

Мальчишка-гвардеец, наигрывавший на гитаре “Поручика Голицына”, только головой повел, когда рядом ранило товарища. Нет, не безразлично, но как-то совсем уж буднично. И продолжал напевать.

Женщина в Дубоссарах, прислушиваясь к звукам очередной вечерней канонады, залихватски улыбнулась:

— Сегодня еще ничего. Вот вчера они понатворили!

И пошла загонять детей в погреб.

Это слово “понатворили”, которым мы привыкли оценивать шалости детей, означало несколько разрушенных домов и два десятка убитых жителей.

Привыкли. Привыкли жить, умирая. Жить, убивая. И постепенно начали забывать, что можно жить иначе.

Привыкли настолько, что и Бендер оказалось мало. В ночь со второго на третье июля со стороны Каушан и Кишинева выдвинулись новые колонны, а на гору за Кицканами, которая носит мрачное название “Суворова могила”, вылезли реактивные установки “Град” и “Ураган” и уставились стволами на Тирасполь. На окраины города упали первые “Алазани”. Столице Приднестровья готовилась участь Бендер.

Тут открылась дверь, и к столу прошел человек в пятнистом камуфляже. Жутким взглядом, будто в глазах сидело по снайперу, оглядел комнату и сел. Все замолчали.

— Я — генерал Александр Лебедь, — низким воландовским басом объявил человек. — Я пришел вам сказать, что больше не позволю убивать. Я знаю, как это сделать. И я это сделаю.

В ночь со второго на третье июля все проснулись от чудовищного грохота орудий. Ровно тридцать минут снаряды, сопровождаемые громким эхом, пролетали над домами и таяли во мраке. И через эти тридцать минут ни плацдарма на Суворовой могиле, ни артиллерии под Варницей, ни бронированных колонн на Кишиневском направлении больше не существовало.

23 июня с инспекторской проверкой в 14-ю армию прибыл полковник Гусев. На другой день он побывал в Бендерах и Дубоссарах, внимательно ознакомился с обстановкой, проанализировал данные военной разведки, поучаствовал в совещаниях, а уже 28-го, будто в сказке, ударив крылами оземь, обернулся новым командармом 14-й армии генерал-майором Александром Лебедем. Собрав в тираспольском Доме Советов журналистов, он объявил, что прежде, чем излагать суть своего заявления, должен сделать три оговорки:

— Первое. Официально фиксирую, что нахожусь в здравом уме, в доброй памяти. Практически здоров и отвечаю за каждое свое слово. Второе. Хотел бы сразу отмести возможные обвинения в том, что я, генерал, человек военный, вмешиваюсь в политику. Я категорически отвергаю такие обвинения и заявляю вам, что буду говорить как русский офицер, у которого есть совесть. Третье. Пресс-конференции в обычном смысле сегодня не будет. Говорить буду я, вы будете слушать, если вам это интересно, на вопросы сегодня отвечать не буду.

На мои вопросы генерал ответил уже на следующий день, в штабе армии, в маленькой комнате, куда вела дверь из его кабинета и куда нам дневальный доставил чай и кофе. Лебедь, вопреки утверждениям недоброжелателей, любил пить именно кофе.

“Я обращаюсь, прежде всего, к вам, первый Президент свободной России Борис Николаевич Ельцин. Я обращаюсь также к президентам суверенных республик, к народам, правительствам и парламентам, ко всем, кому будет интересно меня слушать.

Товарищ главнокомандующий! Я, командующий 14-й общевойсковой армией генерал-майор Лебедь, вам докладываю: личным расследованием установил, что на границе Приднестровской Молдавской Республики и Республики Молдова нет межнационального конфликта. 39% населения Приднестровья — молдаване,
26% — украинцы, 24% — русские. Эти люди всегда жили между собой в мире. Здесь они родились, выросли, здесь могилы их предков. Здесь имеет место геноцид, развернутый против собственного народа. Я подтверждаю это некоторыми, повторяю, некоторыми фактами.

Только с приднестровской стороны, по состоянию на сегодняшний день, количество убитых достигает 650 человек, раненых — до четырех тысяч. Подавляющее большинство убитых и раненых — до двух третей — это мирное население, это женщины, старики, дети. Это не военнослужащие, не военнообязанные. Это люди, не состоящие в военизированных формированиях. Если в Бендерах идет восстановление конституционного порядка, то всему мировому сообществу надлежит пересмотреть понятие “оккупация”.

…Я официально докладываю, что здесь, на территории Приднестровья, нет ни посткоммунистического, ни прокоммунистического, ни неокоммунистического, никакого другого режима. Здесь просто живут люди, которых систематически и иезуитски, зверски уничтожают. Причем уничтожают таким образом, что эсэсовцы образца 50-летней давности просто сопляки.

Военный совет армии располагает обширными кино-фото-видеоматериалами и готов представить их для рассмотрения любой комиссии, назначенной международным сообществом.

…Некоторые выводы. На эту благодатную землю легла тень фашизма. Я считаю, что бывшая огромная страна должна об этом знать. И должна вспомнить, чего ей стоило 47 лет назад сломать фашизму хребет. И должна пошевелить в своей исторической памяти. И должна вспомнить о том, чем оборачиваются уступки фашизму. И должна принять все меры к тому, чтобы фашисты заняли надлежащие места на столбе. Желательно на Кочиерском плацдарме, земля которого до сих пор набита осколками и каждый метр которой полит кровью освободительной армии в 1941—1945 годах.

Второе. То, что я увидел, услышал и наблюдал, дает мне моральное право заявить (как бы это парадоксально, а может, и смешно ни звучало — не берусь судить), что я не могу более рассматривать законно, подчеркиваю — законно избранного президента Молдовы Снегура как президента. Да, избран законно, на волне эйфории, роста национального самосознания, самоуважения. Но вместо державного руководства организовал фашистское государство, и клика у него фашистская. Министр обороны бригадный генерал, а точнее, не генерал, а людоед от ДОСААФ Косташ с вечера отмобилизовывает людей, а утром бросает их в бой, на мясо. У него фашистская клика. У меня по отношению к фашистам однозначная, четкая, вполне определенная позиция. И я хотел бы обратить на это обстоятельство внимание народа древней Молдовы. Пусть он задумается, кто им правит, и куда его ведут.

Третье. Наверное, нам всем вместе взятым жителям Земли (я манией величия не страдаю, можете зафиксировать и этот факт) должно объединить усилия в том, чтобы мы заняли вполне определенную позицию. Настало такое время — занять определенную позицию. Пора прекратить болтаться в болоте малопонятной, маловразумительной политики. Что же касается державы, которую я имею честь здесь представлять, могу добавить еще то, что хватит ходить по миру с сумой, как козлы за морковкой. Хватит. Пора за дело браться, державность блюсти. Возьмем-
ся — у нас занимать будут.

И самое последнее. Я завершаю свое заявление тем, с чего начал. Я говорил как русский офицер, у которого есть совесть. По крайней мере, я это точно знаю. Я говорил это для того, чтобы все задумались. Подчеркиваю: я сказал, а вы, товарищи-господа политики, и ты, Господин Народ, — думайте”.

 

Из всего, сказанного генералом, московские телеканалы выбрали только фразу про “козлов” и “морковку”. Все. Российская “демократическая” интеллигенция была в шоке. Российская интеллигенция, не дожидаясь призыва Лебедя, уже занимала вполне определенную позицию.

Во время наездов в Москву, я обнаружил, что перестал понимать своих коллег и друзей. А они — меня. Все с пеной у рта доказывали, что Приднестровье нужно уничтожить как осколок империализма и оплот коммунизма.

— А как же люди? — вопрошал я растерянно.

В ответ меня презрительно именовали “патриотом” и даже почему-то “антисемитом”. Для комплекта. Я смеялся. И смех мой был, наверное, тоже безумным, завезенным оттуда, из приднестровских окопов. Я восхищался в те дни израильтянами, которые все поняли и вывозили приднестровских евреев (и их нееврейских родственников) прямо из-под обстрелов, сажали в самолеты без виз и документов и отправляли к Средиземному морю. Спасали своих. Россия и Украина своих предали.

Люди были неинтересны. Их вообще не было. Ни изнасилованных девочек, ни распятых на деревьях мальчиков, ни воющих на похоронах несчастных приднестровских баб, ни утопленных в крови Бендер, ни разнесенных снарядами церквей и синагог, школ, детских садов, больниц. Не было. Ничего не было. Была новая идеология, в которой опять не было места человеку. Либеральная интеллигенция изменила собственному либерализму. Она призывала не думать о государстве, а думать о людях. В результате — вместе с водой выплеснула ребенка. И не одного — тысячи и тысячи детей.

Я ничего не понимал. Я становился изгоем, но ничего не мог понять. Почему? Почему элита российского государства так равнодушно относится к российскому же государству и к людям, вставшим на защиту ее же языка, ее же культуры? Ведь такого не может быть! Не должно быть! Многое я понял гораздо позже, когда спала горячка приднестровских сражений. Когда появилась возможность еще раз вглядеться в нашу донельзя запутанную историю.

Октябрьская революция в России снесла с лица земли ее стержень — аристократию. Маску аристократии подхватила и напялила на себя новая советская интеллигенция, плавно перешедшая в либеральную российскую. И вместо элиты общества образовалась псевдоэлита, не понимавшая, что быть аристократом — это, прежде всего, быть способным нести ответственность за общество и в критический момент приносить себя в жертву этому обществу. Но когда пришло время жертвовать, наша элита оказалась способной только предавать — страну и людей. И спрос с нее невелик — маска и есть маска.

И на ее фоне передо мной то и дело всплывает образ кубанского казака Татаренко у Бендерского моста, у колес того самого бронетранспортера, который первым ворвался в Бендеры. Перед прорывом он спокойно произнес:

— Господа казаки! Пожалуйте на броню.

И не было ни одного, кто отказался бы идти на верную смерть.

“Дорогой Мартин.

В своем письме ты задаешь мне много вопросов, на которые я не могу ответить. Извини. Тем не менее, я благодарен тебе за доброе пожелание, чтобы наша жизнь поскорее наладилась и стала хотя бы такой, как у вас в Швейцарии. Я постараюсь.

Я очень обеспокоен поведением Мэри. Что случилось? Ты пишешь, что она вдруг стала избегать ваше милое общество, замкнулась в себе, а потом и пропала вовсе. Это очень меня печалит. Пожалуйста, позаботься о ней.

Да, Мартин, у наших интеллектуалов теперь новое развлечение. Во всех газетах и журналах спорят о том, выпали ли мы из цивилизации, а если выпали, то куда и как надолго. Все сходятся на том, что все-таки выпали и надо туда вернуться. Скажу тебе честно, дорогой Мартин, ничего в этих спорах не понимаю. Я не понимаю, куда и откуда выпал. Хотя, конечно, вполне осознаю, что у нас многое не так, как у вас. Даже наоборот. Ты, например, как известно, любишь наших писателей и подозрительно относишься к нашим военным. А я теперь — наоборот. Потому что писатели разжигают войну, а военные ее гасят. Ты осуждаешь наше пьянство и выступаешь за трезвость и практичность. А я теперь думаю, что, может быть, лучше быть пьяным бездельником, чем трезвым и практичным убийцей. Ты говоришь о необходимости здоровой политики. Мартин! Политика не бывает здоровой! Мир в руках у политиков — это мир обреченных. Им ничего нельзя доверять. И тем более — судьбы людей.

Моя цивилизация, Мартин, — это Пушкин и Мандельштам, Блок и Ахматова. Моя цивилизация — Чехов и Толстой, Левитан и Шагал. Моя цивилизация — это добро и зло нараспашку, слитые воедино, как и быть должно. Это щемящая музы-
ка — от молдавской и еврейской до грузинской и русской. Это февральский снег. Это побагровевшая на свежих утренниках рябина. Это Невский проспект и Арбат, Дерибасовская и тираспольские набережные. Это Волга и Днестр. И я из этой цивилизации никуда не выпадал, Мартин. А современные телефоны, автомобили, отели, биржи, унитазы — это не цивилизация. Современное оружие — с лазерным наведением, сплошь компьютерное — не цивилизация. Видел бы ты, как “цивилизованно” оно стирает с лица земли целые города. Это не цивилизация.
Это — безумие.

Впрочем, не будем об этом. Всего тебе доброго. Ефим”.

Мост

 

Я почти украл машину местного телевидения вместе с шофером и помчался следом за удаляющейся колонной. Уже за пределами Тирасполя, на шоссе, мы стали колонну нагонять, но из последнего автомобиля с охраной высунулся ствол автомата и уставился на нас. Мы отстали. Потом опять приблизились. Опять автомат. А из машины прикрытия вдруг показался объектив телекамеры — Витька Седов, оператор французской “Антенн-2”, вовсю снимал наши потуги. Нагнали колонну уже в Григориополе.

Позже, в Москве, Седов показал мне кадры, снятые в этот день. Разрушенная снарядом Григориопольская школа. Дымящийся детский сад “Колокольчик” в Дубоссарах. Развороченные снарядами жилые дома. Озабоченные гвардейцы на Кошницком разъезде. О чем-то беседующие в сторонке Смирнов и Лебедь. Пыль объездной дороги. Непроницаемые лица членов миссии ООН. То тут, то там мелькающая моя собственная физиономия. Я попросил остановить кадр и внимательно вгляделся в собственное изображение — я себя не узнавал. Это был я и не я. Весь в пыли, в почти потерявшей цвет зеленой майке и с чужими, “немосковскими”, глазами — напряженно прищуренными, жесткими, вылинявшими. Это не мог быть я.

Миссия ООН требовала доказательств, хотя доказательства вопили из каждого разрушенного дома, из каждой свежей могилы. Предоставленные документы и фотографии в расчет не принимались. Орущие, умоляющие спасти их бабы на дубоссарской площади у горсовета — тоже. Не успели выйти на улицу — начался минометный обстрел города. Миссия ООН спряталась в подвале. Мы остались на поверхности. Привыкли. Когда обстрел закончился, миссия вылезла с хмурыми лицами. Комментировать ничего не стали. Потребовали охрану и уехали по той же объездной дороге, недовольные тем, что опять придется глотать пыль. Пыль в расчет принималась.

Я спустился в столовую. Здесь кормили всех подряд — ополченцев, журналистов, случайно забредших. Бесплатно. В наступающих сумерках, прячась за стенами, женщины продавали уцелевшую клубнику с огорода. Почти бесплатно. Саша Порожан позвал к себе ночевать. Отказался. Пошел в покореженную снарядом гостиницу “Днестровский сад”. На жесткой койке никак поначалу не спалось. Потом забылся, и тут же явились видения.

По Рейну плыл подбитый паром с горящим на нем бронетранспортером. Раненые солдаты из последних сил держались за трос, но силы покидали их, и солдаты, оставляя кровавые пятна, уходили под воду. Мартин плотнее закрывал окно, чтобы в комнату не проник трупный запах с разбомбленной рыночной площади, на которой валялись вперемешку люди и апельсины. А мы с Мэри сидели в уютном бендерском уличном кафе, удивленно смотрели на экран телевизора, на котором мелькали все эти швейцарские ужасы, и я, между делом, обучал ее правильному русскому “р”.

Потом подошел туристский автобус, и мы отправились на экскурсию по дубоссарскому шоссе. По обочинам дороги во множестве белели мраморные изваяния, и среди них — пионер в каске. Когда подъехали поближе, я узнал в пионере гвардейца Олега. Он заговорщицки подмигнул. Лысый гид, представившись сотрудником миссии ООН, занудно рассказывал о том, что происходит за окнами. Но ничего из того, что он рассказывал, там не происходило. Все было наоборот. Я хотел об этом закричать, но голос, как всегда, исчез. Потом на шоссе выполз странный неуклюжий бронетранспортер с надписью на броне: “Не убий!” Из люка высунулся генерал Лебедь и страшным басом закричал: “В начале было время!”

От этого голоса я и проснулся. Рядом никого не было. Стал вспоминать: “В начале было время. Время было у нас. И время было мы. Мы текли, как Днестр, медленно и величаво…”

— Осколки. — сказал я сам себе. — Одни осколки.

В окно заглядывал робкий еще рассвет. Закрыв глаза, я попытался заснуть опять. Поворочался, но не смог. Бессонница одолела.

Тогда я положил в сумку маленький термос и два оставшихся бутерброда, напялил мятую ветровку и вышел на улицу. Пройдя несколько кварталов по настороженно притихшим Дубоссарам, вышел к Днестру. Пока не стреляли.

Измученный Днестр, шипя и завихрясь, срывался с плотины и несся к полувзорванному мосту, когда-то соединявшему, а теперь разъединявшему Приднестровье и Молдавию. Мост взорвали приднестровцы, когда поняли, что иначе набегов с правого берега не избежать. И теперь берега соединялись только полетом пуль. Но пока не стреляли.

Меня никто не остановил, когда я проходил посты. Левый берег держал мост под прицелом. Правый берег — тоже. Пройдя самодельные чугунные дзоты и перебравшись через вывороченные взрывом камни и куски асфальта, я приблизился к середине моста. Я уже физически чувствовал, что стал мишенью для тех и других. Но мне обязательно нужно было встать посередине.

Было страшно. Сердце стучало, как пулеметная очередь, а ноги деревенели. Но было очень важно встать посередине.

Я уселся на металлические перила. Не стреляли. Достав термос, налил в крышку кофе. Не стреляли. Рука немного дрожала, и кофе проливался в Днестр.

Но пока не стреляли.

 

Изгиб на карте

(Вместо эпилога)

 

Мирный договор был подписан 21 июля 1992 года при посредничестве России, и с тех пор, действительно, больше не стреляли. Зато еще лет пять постреливали глазами странного вида дамочки в вагонах московского метро:

— Лю-юди добри! Мы сами беженцы с Бендер. По-оможите Христа ради!

На вопрос, в каком районе города они жили до войны, не отвечали — бежали от меня подальше. И я этому нисколько не удивлялся, потому что знал: приднестровцы никогда не просят. В самое тяжелое время, когда, казалось, вся Москва христарадничала, на улицах приднестровских городов я не встретил ни одного человека, просящего милостыню. Здесь это не принято. Стыдно. Здесь принято работать. И они работали. Уже к поздней осени жилые дома были восстановлены, воронки засыпаны, изувеченные дороги покрыты асфальтом, города приняли свой обычный вид, и война ушла в прошлое. Война ушла в прошлое, оставив после себя свежие могилы, вдов и сирот. Приднестровцы хоронили своих на мемориалах, рядом с теми, кто пал в Великую Отечественную. И молодожены теперь из церкви приезжают прямо сюда. И стоят, склонив головы, словно давая клятву не забыть всего произошедшего и завещать это же своим детям.

В Молдавии таких мемориалов нет. Молдавия вообще не любит говорить о своих жертвах в этой войне. Их количество она так и не назвала, скрывает по сей день. Она бы скрыла и саму войну, но еще несколько лет о ней регулярно напоминали бывшие волонтеры, митинговавшие у того же многострадального памятника Штефану чел Маре и требовавшие выплатить им обещанные деньги. Приднестровцы, как нетрудно догадаться, денег не требовали. Они воевали совсем за другое. И победили. Если вообще можно говорить о победе в кровавой междоусобице, за которую заплачено столькими жизнями.

Да, война ушла в прошлое. Больше не стреляют. Но мир здесь так и не наступил. Ни войны, ни мира. И множество вопросов, которые остаются по сей день, несмотря на то, что прошло уже десять лет. Впрочем, что такое десять лет в бездонном сосуде истории?

А что же участники событий? Игорь Смирнов, как и прежде — президент Приднестровья. И вместе с теми, кто выжил в кровавой бойне десятилетней давности, продолжает строить свое государство. Оно по-прежнему официально не признано мировым сообществом, но политическое признание не столь и важно. С Приднестровьем поддерживают экономические отношения, с Приднестровьем ведут переговоры — значит, все-таки признают. А главное — оно признано внутри самого себя. Поэтому каждый год второго сентября, в день образования республики, улицы и площади его городов и сел уставлены столами. Вино льется рекой. Музыка сотрясает воздух. На лицах улыбки. Здесь любят праздники.

Мирча Снегур какое-то время еще попрезидентствовал, но с позором проиграл очередные выборы и занялся организацией крестьянской партии. Что ж, это все-таки лучше, чем опираться на Народный Фронт, который, кстати, все еще жив. Он стал партией, причем в ее названии присутствует слово “демократическая”. А возглавляющий эту партию Юрие Рошка все так же боевит и все так же раздает интервью московской демократической прессе.

Его бывшие сподвижники разбрелись кто куда. Говорят, что Мирча Друк, Леонида Лари, Григоре Виеру и Ион Косташ нашли пристанище в Румынии. По крайней мере в Молдавии их не видят. Не приезжают. Может быть, боятся, что кто-то призовет их к ответственности. Хотя зря боятся. Народу не до них. Молдавский народ слоняется по миру в поисках заработка, потому что в самой Молдавии все разрушено, западные кредиты проедены и разворованы, долгов — два миллиарда долларов и что делать дальше — никто не знает.

Приднестровцы живут бедно, но гордо. В долг не просят. Во-первых, никто не даст, а во-вторых, как уже было сказано, просить не любят. Как-то выживают. Кстати, Саша Порожан недавно рассказал, что крестьяне из молдавских сел, в том числе из Кочиер и Кошницы, оставшихся под юрисдикцией Молдавии, сотнями приходят в Дубоссары и просят хоть какой-нибудь работы на полях. Без денег. За продукты. И им идут навстречу. Сам Порожан уже не в первый раз выбран председателем горсовета. А Гена Козлов — тот самый, что пугал молдавскую полицию учебной гранатой, — оставил свой механический завод и пошел к Порожану заместителем.

Террориста Илие Илашку после нескольких лет заключения выпустили. Он вернулся в Кишинев, чувствуя себя национальным героем. Но оказалось, что такого рода национальные герои больше и здесь не нужны. Как только отпала возможность использовать его заключение в пропагандистских целях, о нем забыли. И ему это крайне обидно. Ведь он единственный, кто понес наказание за ту войну. Если, конечно, не считать тысяч убитых и раненых.

Цирк разграбили. Зато на здании красуется неоновая надпись “Чиркул” в латинской транскрипции. Впрочем, загорается она редко — электричество подают на два-три часа в день. Поразивший в свое время приднестровских депутатов гневными речами о русских оккупантах Михай Волонтир по-прежнему живет в Бельцах. Фильм “Цыган” продолжают показывать по российским телеканалам, и очаровательная улыбка Волонтира все так же чарует россиян. Совсем недавно актер очень серьезно заболел, ему нужна была срочная операция. Но, конечно же, не было денег. И вся Россия — не Молдавия и не Румыния, — вся Россия собирала деньги на операцию любимому актеру. И собрала. И операцию сделали в Петербурге. Дай ему Бог здоровья.

Подобно отцу Леониду, за последние десять лет я тоже научился молиться “спасению души тех и других”. Главное — чтобы спаслись. Отец Леонид, кстати, поменял приход. И я его понимаю. Наверняка каждый вечер, выходя из храма прямо к зданию Бендерского горисполкома, он еще долго слышал орудийную канонаду и видел окровавленных людей, ползущих за спасением в Преображенский собор.

Очень скоро выяснилось, что Приднестровье — пограничная земля, защитившая и охраняющая пустоту. Уже потом, после победы, многие приднестровцы ощутили ее реальность. И осознали, что на данном этапе их победа никому не нужна — ни Украине, которая в самые тяжелые дни их неоднократно предавала, ни России. И потихоньку стали разъезжаться. Русские — в Россию, немцы — в Германию, ев-
реи — в Израиль. Словом, кто куда смог. И произвели тем самым еще один
взрыв — этнический. И последствия его, скорее всего, уже непоправимы. А если учесть, что такого же рода изменения произошли в Одессе и во всем Северном Причерноморье, то станет ясно, что уникальная южнорусская субкультура находится на краю гибели. А без нее это хаотично населенное пространство способно стремительно вернуть себе историческое имя — Дикое поле.

Мэри, кстати, получила повышение по службе. Она теперь заведует целым информационным отделом на телевидении. Мартин пишет, что ею очень довольны, но сам он порою ее не узнает. Стала, говорит, жесткой, ничего, кроме работы, знать не хочет и почти ни с кем не общается. Однажды на свой московский адрес я получил от нее конверт. Письма в нем не было. Был обрывок пожелтевшей страницы, исписанный моим неразборчивым почерком:

“В начале было время. Время было у нас. И время было мы.

Мы текли, как Днестр, медленно и величаво, лишь изредка спотыкаясь у небольших водоворотов, юлой ввинчивающихся в воронки, оставленные нам на память прошлой войной. Но мы текли плавно и спокойно, огибая сады и пашни, огибая песчаные пляжи и вечно прозрачный Кицканский лес. Время было у нас. И мы были временем.

Потом воды Днестра выплеснули время, как ненужное дитя, на крутой дубоссарский берег. С трудом взойдя на песчаную кручу, оно плелось, слепое и беспомощное, как тишина накануне взрыва”.

В начале было время

Апокалипсис начинается в головах

Рвануло слева, метрах в двадцати от нас. И комья глины и чернозема, описав в воздухе замысловатую дугу, веером опустились на окоп, прибив к земле с полдесятка солдат и меланхоличного пожилого капитана, который, судя по его внешнему виду, давненько уже не надевал военной формы. Едва успели отряхнуться и оглядеться, как воздух раскололся от душераздираюшего свиста мины — она грохнулась прямо в окоп, но теперь уже значительно правее. И после этого разрыва я впервые в жизни услышал, как звенит тишина. Она звенела размеренно и прерывисто, как сигнал точного времени. Она отсчитывала минуты и секунды до следующего взрыва. Она неумолимо сообщала, что следующий взрыв будет последним.

— Вилка! — Вдруг заорал капитан. — Вилка!

Ни я, ни мальчишки-ополченцы, оглушенные разрывами, ничего не поняли. И тогда капитан, двинув под ребро ближайшему из них, закричал страшным срывающимся голосом:

— За мной… вашу мать! — И побежал к тому месту, где только что разорвалась мина.

Мы тупо побежали за ним по окопу, обдирая бока о земляные выступы и спотыкаясь о здоровенные комья глины. Добежав до свежей воронки, посыпались в нее друг на друга. И в этот момент страшный грохот потряс передовую. Падающие с неба комья чуть не погребли нас окончательно. Откопавшись, поднял голову — надо мной, на насыпи, тяжело дыша, уже сидел капитан.

— Все, вылезай, пронесло, — прохрипел он, смахивая комья грязи с почерневшего земляного лба. — Вот это и есть “вилка”: сначала — влево, потом — вправо, а потом уже точно по центру. — И капитан ткнул пальцем туда, откуда мы только что прибежали.

Я оглянулся. Из того места, где мы стояли еще несколько десятков секунд тому назад, валил столб дыма. Нетрудно было догадаться, что мина угодила в ящики из-под боеприпасов, которые солдаты приноровились использовать в качестве стульев, столов и даже кроватей. В окопах все годилось для уюта. Теперь эти масляные ящики горели, выбрасывая в воздух черный, как деготь, дым. И я понял, что этот мрачный и небритый работяга, который когда-то и впрямь был капитаном, нас просто спас. Или даже не он — звериная интуиция, видимо, отточенная его армейским прошлым.

Я упал на насыпь, глазами — в притихшее небо. И небо медленно диктовало:

“В начале было время. Время было у нас. И время было мы.

Мы текли, как Днестр, медленно и величаво, лишь изредка спотыкаясь у небольших водоворотов, юлой ввинчивающихся в воронки, оставленные нам на память прошлой войной. Но мы текли плавно и спокойно, огибая сады и пашни, огибая песчаные пляжи и вечно прозрачный Кицканский лес. Время было у нас. И мы были временем.

Потом воды Днестра выплеснули время, как ненужное дитя, на крутой дубоссарский берег. С трудом взойдя на песчаную кручу, оно плелось, слепое и беспомощное, как тишина накануне взрыва.

Потом был взрыв. Взрыв был у нас. И мы стали взрывом. И мир отразился во взорванном времени, как в разбитом зеркале. И перестал быть единым, потому что разлетающиеся осколки уносили частицы отраженного мира в разные стороны”.

— Я этого не понимаю, — скажет потом Мэри по телефону, перед тем, как решится на поездку. — Это красиво, но я этого не понимаю. При чем тут осколки? Почему ты решил, что уже все взорвалось и мы летим в разные стороны? Я этого совсем не ощущаю. У вас, у русских, какое-то странное отношение к миру, вы все время думаете об апокалипсисе. Спроси у любого прохожего на набережной Рейна — он ничего такого не чувствует. Мир совсем не такой, каким ты его представляешь.

— Но, может быть, мы живем в разных мирах?

— Ну что ты такое говоришь? Мир един. Не может одна его часть взорваться, а другая — существовать, как ни в чем не бывало.

— Почему же не может? Может. Правда, не очень долго. Да и апокалипсис начинается не на набережной Рейна. И даже не на берегах Днестра. Апокалипсис начинается в головах.

 

В марте 1992 года на этом участке днестровская дуга была напряжена и натянута, как тетива лука. И сами Дубоссары, и линия обороны за городом методично обстреливались тяжелой артиллерией с правого берега Днестра. А с левого берега, из соседних Кочиер, ежедневно между семью и восемью часами вечера начинали бить минометы. Основные огневые точки были установлены на крыше санатория, уютно примостившегося у самой воды, а противников разделяла горстка сельских домов да поросшее бурьяном и ромашками небольшое поле. Даже не верилось, что еще совсем недавно поле это дружно обрабатывали те, что рассматривали сегодня друг друга исключительно через прицел автомата Калашникова.

В принципе было понятно, почему молдавская армия выбрала для наступления именно это направление. Для Приднестровья, вытянутого вдоль Днестра тонкой извилистой линией, здесь самое уязвимое место. Река чуть не слизывает его территорию, подбираясь к самой украинской границе. Именно здесь легче всего было перерезать мятежную республику пополам, чтобы оторвать Дубоссары, Рыбницу и другие северные населенные пункты от расположенного на юге Тирасполя. Затем уже можно было уничтожать эти части по отдельности, наступая с двух, а то и с трех сторон. Но никто не ожидал, что наспех сформированные из рабочих-добровольцев и казаков отряды окажут такое упорное сопротивление.

— Дывысь, шо робытся! — сказал широкоплечий ополченец, только-только спасшийся вместе со мной от мины. Он высунулся по пояс из окопа, перегородив собой полнеба, и показывал рукой куда-то в поле.

Когда и я выглянул, то вначале ничего не понял и не увидел. Только светлое пятно, медленно движущееся со стороны Днестра. Когда пятно приблизилось, оказалось, что это — женщина. Абсолютно голая и ослепительно, неестественно белая. Высоко задрав безумную голову, она медленно и отрешенно шла по траве к нашим окопам. Ее связанные в запястьях руки безвольно лежали на огромном животе. Было очевидно, что она беременна. Ополченцы не отрывали от нее взгляда, а женщина шла и шла прямо к ним, будто этими взглядами была заворожена. Когда она прошла еще метров двадцать, я разглядел, что на грубой, веревке, свисая чуть ниже уже налитых молоком сосков, болтается какой-то черный предмет.

— Граната! — Выдохнул кто-то. — Сейчас рванет!

И я услышал уже знакомое ритмичное тиканье воздуха. Звук шел откуда-то сверху, с неба. Крепчая, он начал сотрясать все вокруг. В какой-то момент показалось, что это поле, и река, и лес, и голая женщина с гранатой на шее, и
мы — все вдруг стали деталями какого-то огромного, сплющенного, изнывающего в последних потугах будильника, готовящегося к тому, чтобы всех нас разбудить навечно.

Женщина приближалась, как стрелка к двенадцати.

Я был двенадцатью.

Мы были осколками времени.

Времени было — без пяти минут.

 

Война площадей

— Уже без пяти минут! — поторопил меня Мартин, — нам пора идти.

Но я уже никуда не мог идти. Отмахнувшись от удивленного Мартина, я продолжал напряженно смотреть в экран телевизора.

Накануне, преодолев на машине около двух тысяч километров, я наконец добрался до уютного швейцарского Базеля. Неторопливый и вежливый Базель был городом из другого мира. Он нехотя погружал свое отражение в воды ухоженного Рейна, в густой кофейно-пивной запах, поднимающийся над столиками уличных кафе и ресторанов и, казалось, заполонивший собой все пространство между набережной и ленивыми легкими облаками, повисшими над ратушей и сытой Marktplatz (Рыночная площадь). Этот запах убаюкивал. Хотелось спать долго, спокойно, без сновидений.

Тогда, в 1989-м, здесь был для меня совсем другой мир — мир вымытого асфальта и сверкающих витрин. Мир ослепительных улыбок и таящегося за ними непонятного мне отчуждения. После московской темени, очередей, калейдоскопа зловещих слухов, всеобщего раздражения и политического остервенения Базель казался островком из соседней галактики. После бурлящей Манежной площади особенно поразила жизнь Marktplatz. Здесь присутствовала какая-то игра, похожая на карнавал масок. С раннего утра площадь надевала на себя маску рынка. Сплошь уставленная прилавками, она пульсировала апельсинами, зеленью, мясом, тесаками говорливых продавцов и белыми бабочками их же колпаков, залетевшими из какой-то полузабытой детской сказки. Но уже после обеда площадь стремительно менялась. Прилавки исчезали бесследно, свежевымытый асфальт тускло отражал прилепившиеся к площади причудливые дома, которые впору было выставлять в музеях истории Средневековья. Ничто не напоминало о рынке. Пиршество сменялось сонливостью, чтобы наутро опять явить городу изобилие яств.

И все. Больше здесь ничего не менялось. Ничто не тревожило сытое воображение обывателя. Поэтому Мартин меня не понимал. А я не понимал Мартина.

Итак, над Рейном плыл тягучий август 1989 года. Этот же август плыл над Днестром. Он сгущал свою медовую тяжесть над Рыночной площадью Базеля. И над двумя другими площадями, догнавшими меня тут, в Швейцарии, примчавшимися следом за мной из-за тридевяти земель и буквально выкипающими из экрана телевизора: медленно сходящая с ума кишиневская площадь Победы и битком забитая, настороженная площадь Конституции в Тирасполе. Меня поразили не столько сами площади, сколько лица — чужие лица площадей. Я так хорошо раньше знал эти лица. Но я никогда не видел их такими. Такими чужими. Сливаясь в единую глотку, кишиневская площадь орала: “Жос!” А тираспольская как бы ее переводила на русский: “Долой!” Напряженно продираясь сквозь немецкую речь диктора, я понял, что непоправимое уже произошло, что огромная глыба уже отделилась от скалы и катится в пропасть.

По вечерам к Мартину забегала Мэри — журналистка с местного телевидения. Ей было интересно, потому что свободно разъезжающие по Западной Европе советские журналисты были еще в диковинку. Когда где-нибудь в кафе она представляла меня своим знакомым, у тех округлялись глаза. Первые полчаса, как правило, они разговаривали очень настороженно, предлагали выпить водки и очень удивлялись, когда я отказывался.

Впрочем, все это никак не относилось к Мэри. Ей было интересно абсолютно все — от литературы до политики. Поэтому мы садились в ее машину и уезжали на ночь глядя к каким-то старинным замкам, чтобы там, на берегу реки, в уютном кафе до утра обсуждать все мировые проблемы.

А проблемы моего мира, между тем, сужались и сужались. Пока не сузились до размеров пули.

После того, как в августе 1989 года был напечатан проект “Закона о функционировании языков на территории Молдавской ССР”, спокойная жизнь на левом берегу Днестра была взорвана. Многонациональный район кожей ощутил опасность. На первый взгляд, в этом законе не было ничего такого, что отличало бы его от других, неизменно сопровождавших “парад суверенитетов”. Молдавский язык объявлялся государственным. На его изучение давалось пять лет, после чего все основные взаимоотношения в республике планировалось перевести на язык так называемой “коренной нации”. Но взволновали не статьи закона, а само его появление на свет. Потому что знали: по закону здесь никто никогда не жил — жили поветриями. А ветер задул явно не в ту сторону.

И опасения начали оправдываться стремительно. “Коренной молдавский” в Кишиневе повсеместно стали называть “коренным румынским” и переводить его на латинскую графику. Республика была не готова к такому повороту. В школах и институтах началась паника, поскольку не было ни учебников, ни специалистов, способных в кратчайшие сроки перевести все образование на латиницу. Большинство, причем подавляющее большинство, крестьян, на которых, кстати, и держится молдавский язык, в одночасье стали неграмотными. Но, как выяснилось, не это интересовало законодателей. Например, моя хорошая знакомая, кишиневская журналистка Светлана Калинина, блестяще владевшая и молдавским, и румынским, первой из редакторов перевела свою газету на латинскую графику. Но это ее не спасло — уволили. Потому что — русская. Под прикрытием реформирования и смены штатных расписаний в учреждениях началась чистка по национальному признаку. Дело доходило до трагикомедий. Основателя и бессменного руководителя кишиневского цирка Александра Сыренина уволили за то, что в кратчайшие сроки не сумел найти денег для смены неоновой вывески “Цирк” на вывеску “Чиркул” в латинской транскрипции.

Впрочем, кого уже тогда могла волновать вывеска “Цирк” или “Чиркул”, если в городе к тому времени появились совсем другие вывески. Троллейбусы возили на себе плакаты: “Мы даем вам пять лет не для того, чтобы вы выучили язык, а для того, чтобы вы убрались отсюда”. А на здании Верховного Совета метровыми русскими буквами сверкало: “Русских — за Днестр! Евреев — в Днестр!”

В Приднестровье вспыхнула забастовка. Протекала она на удивление организованно. Специально выделенные дружинники следили за порядком и соблюдением сухого закона. В их задачу входило пресечение любых провокаций. Подобная организация была бы не под силу уже умирающей советской власти и ее безвольным руководителям. Перепуганное партийное руководство города во главе с тогдашним первым секретарем горкома Леонидом Цурканом, будучи не в силах сделать выбор между начальственным креслом и требованиями народа, устранилось от проблемы и фактически было свергнуто. Таким образом, Тирасполь стал первым городом на территории Советского Союза, где советская власть была низложена и с августа 1989-го перешла в руки Объединенного Совета Трудовых Коллективов (ОСТК), который на первых порах возглавил начальник одного из цехов завода “Электромаш” Борис Штефан.

Два нескончаемых митинга, две площади как бы заражали друг друга энергией непримиримости. Посмотрев поутру репортажи молдавского телевидения о происходящем на кишиневской площади Победы, тираспольчане шли на свою площадь, чтобы дать волю эмоциям и высказаться в ответ. Страсти накалялись и будоражили город. Из Кишинева приезжали молдавские руководители и пытались успокоить людей. Им давали возможность говорить, но не верили ни единому слову. Потому что они говорили одно, а кишиневская площадь требовала совсем другого. Там требовали воссоединения с Румынией. Там требовали очистить молдавскую землю от “оккупантов”. Туда приезжали эмиссары из той же Румынии и Прибалтики. Пропаганда велась неприкрыто. И тираспольчане все это могли видеть на экранах. И себя заодно видели — по тому же молдавскому телевидению. И слышали: комментарии к митингам на тираспольской площади все больше обрастали небылицами и отличались все большим неприятием, переходившим в ненависть.

Понятно, что тираспольские инженеры и рабочие, возглавившие ОСТК, не отличались в тот момент изысканностью политических манер — им просто неоткуда было взяться. В городе заводов и фабрик интеллигенции было ничтожно мало. Да и та, что была — школьные учителя, врачи, актеры местного театра, — никогда не занималась политикой. Не было в городе и политических институтов, если не считать, конечно, сгинувшего горкома партии. Поэтому тираспольские лидеры всему учились на ходу. Но учились быстро. И параграфам стремительно рождающейся новой молдавской идеологии успешно противопоставляли свои. Расколу страны — сохранение ее единства. Национализму — интернационализм. Введению одного государственного языка — многоязычие. В Приднестровье, в котором, как в некоем историческом котле, переварены десятки наций, люди научились понимать друг друга без переводчика. А главное — чувствовать. И они почувствовали, что над их многонациональным сообществом нависла смертельная угроза. А потому приоритету прав отдельно взятой нации противопоставили приоритет прав человека.

Противостояние площадей и массовая забастовка, которые, вероятно, показались тогда кремлевскому руководству невинным капризом, на самом деле заложили основу будущего Приднестровского государства, главной целью которого была защита собственного населения от катаклизмов приближающегося распада Советского Союза. В ходе забастовки люди почувствовали подзабытую было общность и сплотились. Им удалось прервать информационную блокаду и наладить выпуск собственных изданий, независимых от КПСС. Да и сама КПСС в их глазах теперь выглядела организацией, предавшей народ, почему и была фактически отстранена от реальной власти.

Кроме того, в ходе забастовки началось пока еще инстинктивное объединение городов и районов будущей ПМР на основе категорического неприятия любых форм национализма. Но этого было мало. Тираспольские лидеры именно в период забастовок поняли, что необходимо искать теоретическую и историческую базу своему движению. И в тот момент она была найдена. Вернее, о ней вспомнили. Вспомнили, что Приднестровье еще не так давно имело собственную государственность — оно составляло большую часть Молдавской Автономной Республики, упраздненной в 1940 году.

Были созданы и проверены на практике две организации: Совет директоров предприятий во главе с Анатолием Большаковым и Объединенный Совет трудовых коллективов, который, как уже было сказано, возглавил Борис Штефан. Первая, что естественно для промышленного региона, стала мозгом движения. Вторая — непосредственной объединяющей силой.

К середине сентября противостояние площадей затихло. Приднестровцы вышли на работу. Но весь регион напряженно затаился в ожидании новых более страшных баталий.

— Ничего не понимаю! — В очередной раз воскликнул Мартин. — Ты живешь в Москве, а митинги где-то за полторы тысячи километров. Что тебя так заинтересовало? У нас, кстати, тоже бывают митинги, и довольно регулярно. Но никто не придает им такого значения.

— Потому и не придают, что они бывают регулярно. Посмотри на лица. Эти люди не митинговали никогда в жизни. И вышли они на площадь совсем не затем, чтобы потребовать прибавки к зарплате. Они пока не являются заложниками скупого предпринимателя. Они — заложники истории.

— Опять ничего не понимаю! — взмолился Мартин. — При чем тут история? У вас там все не так. Разве нельзя выучить второй язык? У меня, например, родной язык — немецкий, но я выучил еще и английский. Знать два языка — это даже выгодно.

— Согласен. Но в Приднестровье много родных языков. У болгар — болгарский, у немцев — немецкий, у евреев — идиш, у украинцев — украинский. Кроме того, они знают русский, а дети в школе изучают английский или немецкий. Молдавский, кстати, тоже изучают. Но нельзя же всерьез рассчитывать на то, что любой рабочий или крестьянин способен стать полиглотом. Да и вообще дело не в языке.

— Как не в языке? — Тут уже Мартин растерялся. — А из-за чего же тогда все?

Я изо всех сил пытался что-то ему объяснить, но чем дольше мы говорили, тем отчетливее я понимал, что ничего объяснить не смогу, потому что дело действительно не в языке. Дело в тайных глубинах сознания, в инстинктах, в рефлексах, которые непосвященный понять просто не в состоянии. На первый взгляд, в происходящем не было никакой логики. Если стране суждено распасться, она распадется, и крохотное Приднестровье этому не в состоянии противостоять. Проще было принять все, как должное. Удобнее. Выгоднее. Разумнее. Люди, действительно, стали заложниками истории, слепым орудием Провидения. Это оно поселило их на берегах чудной извилистой реки, которая на поверку оказалась не столько рекой даже, сколько непреодолимой пропастью, границей цивилизаций, чудовищным разломом, в глубине которого должны быть погребены многие сотни жизней. Я читал на этих лицах то, что Мартин и Мэри прочесть были не в состоянии, — я читал решимость пройти через кровь.

— Хорошо, — согласился Мартин, — не будем спорить. У тебя за спиной длинная дорога, имеешь право отдохнуть и хотя бы временно забыть о том, что там у вас происходит.

Но я уже знал, что в ближайшие годы мне отдохнуть не удастся. А что касается дороги, — дорога только начиналась.

“Не убий!”

Дорога начиналась справа от нас — за деревьями и кустарниками, но женщина ее не видела. Она вообще ничего не видела. Она шла через поле с широко раскрытыми глазами, в которых ничего не отражалось. Даже боль. Она была по ту сторону боли.

— Если споткнется — хана! — вывел нас из оцепенения капитан. — Разорвет на куски. Веревка прикреплена к чеке.

В спину ей не стреляли. Видимо, ждали, пока подойдет к окопу. А тогда уж одним махом — и ее, и нас. Решать надо было быстро. Или бежать, или что-то делать. И капитан решился. Когда до окопа оставалось метров пять, он выскочил и одним прыжком оказался рядом с женщиной. Зажав левой рукой чеку, правой повалил беременную на землю. Тут же раздался выстрел, но пуля просвистела над головами. Осторожно сняв веревку, не выдергивая чеку, отбросил гранату подальше, а женщину затащил за насыпь. Она не сопротивлялась. Только смотрела широко раскрытыми, но ничего не понимающими глазами.

Позже выяснилось, что за городской чертой ее схватили вооруженные люди, к шапкам которых были пришиты хвосты какого-то пушного зверя. Слухов об этих бандитах ходило много. Кто-то утверждал, что они и есть передовой вооруженный отряд молдавского Народного Фронта. Другие говорили, что “бурундуки” и “скорпионы” были как бы сами по себе, просто гуляли, пользуясь всеобщей неразберихой.

— Видел? — спросил капитан. — Снайперша-то промахнулась.

— А почему именно снайперша?

— Так у них там женщины из Прибалтики за снайперов работают. Говорят, мастера спорта.

Это была еще одна легенда того периода. Женщин-снайперов из Прибалтики называли “белыми колготками”. Правда, я не встречал ни одного человека, который бы видел их самолично. Все рассказы шли со ссылками на третьих лиц, хотя армейская разведка позже подтвердила, что снайперы, прибывшие на подмогу молдавской армии из Латвии и Литвы, — почти исключительно женщины. Так или иначе, все пространство в районе Дубоссарской гидроэлектростанции снайперами простреливалось. Огневые гнезда, по всей видимости, были свиты на другом берегу водохранилища, в бывшем санатории ЦК КП Молдавии. Поэтому на территории расположенной напротив него зоны отдыха “Солнечный берег” лучше было не появляться.

Впрочем, что там зона отдыха? Молдавская артиллерия вовсю стреляла по электростанции, и некоторые трансформаторы уже были разрушены. Из них вытекала в Днестр трансформаторная жидкость. Вот это уже было верхом безумия. Этого я уже понять никак не мог. И дело даже не в том, что ГЭС питала энергией не только Приднестровье, но и Молдавию. Если бы плотина не выдержала обстрелов — вода снесла бы с лица земли десятки населенных пунктов от Дубоссар до Одессы.

А наверху, на пригорке — напротив плотины — примостился штаб, и подле него — гордость приднестровской обороны, знаменитый “броневик”. Местные умельцы просто-напросто обшили обыкновенный КРАЗовский самосвал двумя слоями стального листа, назвали его “Авророй” (он и впрямь чем-то смахивал на знаменитый крейсер) и решили, что он теперь непробиваем. Так это или не так, выяснить, по-моему, не удалось, потому что в серьезных переделках “броневику” побывать не довелось. Стоял себе на холме для устрашения неприятеля.

Но не столько поражал сам “броневик” — сколько надпись, сделанная белой краской на его борту: “Не убий!” Убийственный вопль обороны — не убий! Такого не знала история. Надпись выглядела вопиюще, неестественно. Она переворачивала понимание войны. Она точно свидетельствовала о том, кто здесь жертва. Но ее не видели с противоположного берега.

“Поздней осенью последнего советского года долгим автобусом от московского стадиона “Динамо” я добирался в полуразрушенную церковь, где меня ждал отец Дмитрий Смирнов. В своей каморке, более тогда напоминавшей склад, чем приют священника, отец Дмитрий вдруг спросил:

— А знаете, почему народ Израиля был избранным?

— Почему?

— Да потому что иудеи первыми поняли, что человека нельзя резать, как помидор.

Единый Бог поселился в нас вместе с заповедями Моисея. И прежде всего с главной из них — “Не убий”. Той самой, что я так неожиданно обнаружил на борту приднестровского “броневика”. Но попробуйте произнести сегодня: “Не убий!” И вас тут же сочтут сумасшедшим. Вам быстро объяснят, кто первым начал, кто поддержал, кто ретроград, кто реакционер, кому поэтому жить дозволено, а кому — нет. Убийство будет обосновано с компьютерной точностью и некомпьютерным жаром. И от заповеди останется даже не память — памятник. Памятник смешному бородатому чудаку, который, конечно же, ничего не понимал в этой жизни, где убийство — уже не инстинкт, а просто осознанная необходимость”.

— Я почему-то об этом никогда не думала, — произнесла Мэри.

— Просто у тебя повода не было. Чтобы думать, нужны веские причины.

Мэри внимательно посмотрела на меня исподлобья, словно пыталась понять, не обидел ли я ее этими словами. Видимо, так и не найдя ответа, попросила:

— Читай дальше.

Мы дождались прокравшуюся по объездной дороге к позициям санитарную машину, обрядили женщину в чью-то огромную гимнастерку и отправили. На другой день я узнал, что она все-таки выжила. Она выжила, но не выжил ее ребенок. Он умер, не родившись. Его, не родившегося, убили на войне.

Смерть “Пионера”

Я лежал в стратегической канаве, уткнувшись носом в грязь, а надо мной, срезая лозу запущенных виноградников, стучали автоматные очереди. Время от времени, прерывая автоматный “там-там”, c душераздирающим визгом проносилась “Алазань” и, слава богу, взрывалась где-то за спиной. До окопа, в котором засели гвардейцы, было метров тридцать, но добраться к ним не представлялось возможным.

Впереди, чуть левее того места, где я лежал, гвардейцы и казаки пытались отразить нападение десятка бронетранспортеров и батальона молдавской полиции, выплеснутых на пшеничное поле Кошницким плацдармом.

Война за эту дорогу, соединяющую Тирасполь с блокированными с двух сторон Дубоссарами, велась уже давно. Снайперы с правого берега отстреливали не только машины, но и велосипедистов и пешеходов. Но этого, по-видимому, показалось недостаточно. И тогда был высажен десант в левобережные села Кошница и Дороцкое. Молдавская армия перешла к прямым атакам, во что бы то ни стало пытаясь перерезать дорогу и сомкнуть кольцо вокруг Дубоссар.

Еще при выезде из Тирасполя мы посадили в свой микроавтобус голосовавшую у обочины почти слепую старуху. Старуха все время причитала на полумолдавском-полурусском языке. С трудом разобрали, что пустилась она в этот небезопасный путь потому, что в Григориополе сегодня хоронят ее племянника Владимира Циню. Он в последнее время работал в Бендерах инженером. Но его похитили молдавские волонтеры, которые во множестве бродят у городской черты. Родственникам он достался уже мертвым и изуродованным.

— При Гитлере не было такого, — рыдала старуха. — Людей уродуют, жгут. У нас снаряд в церковь попал, теперь и помолиться негде.

Восклицая через слово: “Где ты, Господи!”, — старуха нещадно ругала Москву и всех московских начальников, которые отдали ее землю на поругание. Мы ей долго объясняли, что Москва теперь — столица совсем другого государства, и “начальникам” вроде как не с руки лезть в чужие дела. Но старуха так ничего и не поняла. Она не хотела знать про то, что Антарктида раскололась на айсберги, она продолжала жить в единой стране. Так и умрет с этим.

Высадив старуху в Григориополе и продравшись сквозь очередной патрульный пост, мы въехали в самую опасную зону. Впереди был Кошницкий разъезд. Сразу за поворотом шофер резко затормозил, почуяв неладное. Повернувшись налево, я увидел, что со стороны реки поднимаются столбы пыли — в атаку шли бронетранспортеры. И тут же первый из них полыхнул крупнокалиберным пулеметом.

— Уберите машину! — заорал высунувшийся из окопа гвардеец.

Мы растерялись.

— Уберите машину, … вашу мать!

Едва убрали машину, как начался бой. Бронетранспортеры пошли в лобовую атаку на дорогу, срезая пулями крупнокалиберных пулеметов деревья и кустарники. На машины налипла пехота. Наступление сопровождалось визгом “Алазани” и редким, выверенным уханьем гранатометов. Самое интересное, что все это никак не сливалось в единую, вычитанную в книгах, музыку боя. Каждый снаряд, каждая очередь звучали отдельно, осязаемо и казались направленными именно в то место, где лежал я. И при этом страх постепенно отпускал. В дело вступали другие инстинкты. Я ощутил, что где-то в глубине сознания медленно зарождается самоубийственный азарт.

Стал оглядываться. Из переднего окопа горстка гвардейцев редкими автоматными очередями прижимала пехоту противника к броне. Вдруг из-за насыпи выскочил маленький коренастый человек с гранатометом и короткими перебежками, время от времени припадая к земле, двинулся навстречу бронетранспортерам. Приблизившись, залег. Раздался выстрел. Первый бронетранспортер вспыхнул. Еще выстрел — вторая машина споткнулась и задымила. С брони сбросило солдат. Третий выстрел — БТР развернулся и застыл. Вскоре все затихло. Потеряв три машины и десяток убитых, нападавшие вернулись в Кошницу.

Впереди замаячило странное сооружение — произведение советского придорожно-паркового искусства: гипсовый пионер, держащий в руке голубя. Вернее, державший когда-то. Чуть позже окопавшиеся за памятником гвардейцы рассказали, что первым делом снайперы вышибли из руки пионера гипсового голубя. Потом стали целить в голову. Но гвардейцы решили спасти гипсовый шедевр и надели на голову пионера каску. Так и стоял — без голубя и без руки. Но в каске.

Еще раз оглядевшись, короткими перебежками добрался до окопа. Вся четверка доблестных защитников гипсового изваяния — Олег, Вадим и два Андрея — была цела. Только пионер лишился еще одной руки.

— Ребята, я ничего не понял. С чего началось-то?

В ответ они дружно пожали плечами.

С чего началось-то? С тех ли волонтеров, что в ноябре девяностого года, посланные тогдашним премьер-министром Молдавии Мирчей Друком, убили в Дубоссарах первых трех горожан? Но разве вначале была пуля?

С тех ли политиков, которые, не ведая, что творят, зубами вгрызались в засахаренную баранку власти? Но разве вначале была власть?

Трагедии никогда не имеют зримого начала. Трагедии никогда не имеют разумных причин, потому что, как правило, являются следствием чьего-либо безумия. А безумие — беспричинно. Никому не приходит в голову считать, что причиной Первой мировой войны, унесшей десять миллионов человек, стало покушение на эрцгерцога Фердинанда. Это не причина. Это — оправдание безумию. А то, что официально считается причиной — передел сфер влияния, завоевание новых рынков, — тоже не может считаться таковой. Потому что никакой рынок, никакая власть, никакая экономика не стоят человеческого мизинца.

Но, может быть, у безумия есть конец? Тоже нет. Те десять миллионов никого не излечили. И через двадцать лет потребовалось уничтожить еще пятьдесят миллионов. Мы присвоили себе права, которые нам никто не давал. Мы всегда точно знаем, кто прав, а кто — виноват, кому поэтому жить дозволено, а кому — нет. Миром правит неодухотворенный разум. Разум, ставший синонимом безумия.

В случае с Приднестровьем тоже все было просчитано, все было смоделировано заранее. А придуманные модели требуют идеологических штампов, циничных, как всякая идеология. Поэтому поведение западных наблюдателей в Приднестровье поражало. Мне довелось как-то проехаться с одной из групп, откомандированных сюда ООН. Ни разбомбленная школа в Григориополе, ни уничтоженный детский сад, ни разрушенные дома на них никакого впечатления не производили. Может быть, и производили, но в итоговых документах это не находило никакого отражения. Почему? Потому что приезжали с готовым штампом в головах. Потому что яркие краски летнего Приднестровья никак не могли изменить черно-белого взгляда на мир. Плохие — хорошие. Коммунисты — демократы. Оккупанты — борцы за свободу. И самое главное: выгодно — не выгодно. Эта полоска земли, население которой не желало забывать о своих корнях, о своем языке, о своем происхождении, была невыгодна. Она шла вразрез с чьими-то планами. Кто-то уже все сконструировал, смоделировал, придумал и совершенно не желал считаться с реальной жизнью, с реальными людьми, культурой, традициями. “Вот же смеялись боги!” — так когда-то отреагировал Кьеркегор на попытки Гегеля смоделировать развитие жизни. Все, что придумано головой, — смертельно. Потому что никакого отношения к жизни не имеет. Только — к смерти.

Апокалипсис начинается в головах.

 

Меня заинтересовал национальный вопрос. Выяснилось, что защитники гипсового памятника — люди четырех национальностей: украинец, болгарин, русский и молдаванин.

Вооруженные силы Приднестровья более чем на треть состояли из молдаван. Более трети погибших приднестровцев — молдаване. Поэтому все разговоры о межнациональном конфликте — блеф. Дело не в нации, а в том, что уязвленное национальное самосознание группы людей родило мысль разделить жителей берегов Днестра на коренных и некоренных, хотя в Приднестровье все коренные — и молдаване, и русские, и украинцы, и евреи, и болгары, и немцы, и представители множества других национальностей. Такова особенность всех бывших новороссийских земель. Именно поэтому война не была межнациональной. Приднестровцы абсолютно убеждены, что воевали против национализма и румынизации. И убедить их в обратном невозможно. Потому что Народный Фронт требовал чуть ли не немедленного объединения с Румынией, потому что национальный флаг, гимн и территориальное деление Молдавии стали абсолютно идентичными румынскому, а граница между двумя этими странами уже давно была открыта. Ну а главное — на земле Приднестровья рвались снаряды и мины, изготовленные в Румынии.

Приднестровские молдаване боялись румынизации, как огня. После сумасшедшего ракетно-автоматного обстрела в окопах у молдавского села Копанка, молдаване-ополченцы, вооруженные двумя автоматами на пятерых, на мой невинный вопрос, что их так пугает в румынизации, чуть меня не застрелили.

— Ты спроси у наших стариков, что здесь вытворяли румыны во время оккупации! Хуже немцев были. Те хоть чужие, а этих поначалу за своих принимали. Вот свои им и показали, кто есть кто.

Снегур и другие руководители Молдавии не уставали заявлять, что они не могут бросить своих соплеменников, живущих по другую сторону Днестра. Но почти 90 процентов молдаван Приднестровья проголосовали на референдуме за свою независимость от Молдавии, за что к ним на правом берегу и прикрепили словечко, заимствованное у Чингиза Айтматова, — “манкурты”. То есть люди, потерявшие национальную память. Но может быть, молдаване на разных берегах Днестра разное же и помнят?

Самым шустрым в окопе оказался Олег.

— Гостей надо принимать по-человечески, — заявил он и нырнул в специально вырытый запасной окопчик.

Оказалось, у него там все припасено — и спиртовка, и чайничек, и бутерброды. Разлив чай по кружкам и раздав всем по куску хлеба с брынзой, он уселся на ящик из-под патронов и приготовился разговаривать. А его товарищи почему-то заранее стали ухмыляться и посмеиваться.

— Вот послушай, чего расскажу для газеты. У нас тут один якут есть, охотник. В отпуск к нам приехал да и застрял. Все рассказывал, что в глаз белке с двухсот метров попадает. Ну, мы и говорим: докажи, мол, Ваня. Взял он снайперскую винтовку, покрутил в руках, посмотрел в оптический прицел и говорит: ничего не вижу. Мне, говорит, ваша оптика даром не нужна. Открутил прицел, полез на дерево и стал высматривать тот берег. — И Олег показал рукой за Днестр. — Смотрит, смотрит, а никакой белки нет. Вдруг видит, там у них полицейский из блиндажа вышел, по малой нужде. Прицелился, и что ты думаешь? Отстрелил! По струе сориентировался. Мы говорим: не считается, это не белка. А он говорит: где я вам белку возьму?

Два Андрея и Вадим согнулись в хохоте.

— Не обращайте внимания, — успокоившись, сказал Вадим. — Он этими байками всех журналистов кормит. Хотя Ваня-якут и взаправду есть. Может и впрямь кому отстрелил. — И опять засмеялся.

— Ну а что все-таки написать? За что воюете?

— За себя. Так и напишите. У меня тут дом, мать старая, двое детей. И я сюда никого не пущу. А со всеми этими коммунистами, демократами, националистами, кто умный — пусть и разбирается. А я дурак. Мне это неинтересно. У меня есть участок под Владимировкой, виноградник, груши, яблоки, вино свое есть. Я своих прокормлю. Пусть только не мешают. А что врут про нас — пускай врут, если больше делать нечего.

Поговорив с гвардейцами, мы резко вывернули в сторону грунтовки, которая извивалась за виноградниками. Но не успели отъехать и на два десятка метров, как за спинами раздался длинный свист, прерванный оглушительным взрывом. Выскочив из машины, зарылись в землю и пролежали несколько секунд. А поднявшись и оглянувшись назад, сначала увидели пустой постамент с торчащими из него стальными прутьями, а метрах в пяти от него — Олега. Он лежал, неестественно подогнув ноги, в обнимку с гипсовым пионером.

 

Из писем Мартину

“…Увы, дорогой Мартин, мир, религией которого стали трезвый расчет и выгода, не выживет. И формулы, которыми эта религия напичкана, обладают свойством видоизменяться, перетекать из одной в другую. Так, как это случилось у нас.

Один мой знакомый журналист, добрый, надо сказать, малый, прошедший все войны на территории бывшего Советского Союза, недавно долго убеждал меня, что принцип жизни нынче заключается в том, кто первый выстрелит. Если ты не убьешь, то тебя убьют. Уяснив себе способы выживания на войне, он перенес их и в мирную жизнь. Не в прямом, конечно, смысле. Но от этого не легче. Помнишь, мы с тобой говорили о том, как любопытно у нас менялась формула жизни? В семнадцатом году — “ни мне, ни тебе”. В период “развитого социализма” —
“ты — мне, я — тебе”. А сегодня — “если не я — тебя, то ты — меня”.

Вот тебе, дорогой Мартин, и ваша хваленая выгода. Выгодно ведь бывает и убить. Где грань? Кто ее устанавливает? Тот, кто убивает? Сегодня в мире этот постулат демонстрируется наиболее наглядно. Но более всего меня радует отношение ко всему этому моей родной интеллигенции. “Успокойтесь, — говорят в ее донельзя обнищавшей среде, — так всегда было. Зато внуки нынешних скоробогатеев и националистов будут нормальными, цивилизованными людьми. И все наладится”. Больше всего мне нравится пассаж о внуках. Как будто у меня и у всех этих несчастных в запасе еще как минимум лет сто. Да и не наладится. Капитал, нажитый неправедным путем, в основании которого — кровь сотен тысяч, не может очиститься. Он ляжет проклятием на тех, кто его наследует. Независимость, полученная при помощи убийства, при помощи унижения и уничтожения ни в чем не повинных людей по национальному признаку, тоже впрок не пойдет.

Кстати, Мартин, у нас теперь в оправдание грабежам любят цитировать Иосифа Бродского. Ты ведь, сколько я помню, любишь стихи Бродского. “Но ворюги мне милей, чем кровопийцы”. Напрасно. Ворюги, как показывает опыт, в мгновение ока становятся кровопийцами. Лишь только награбленному ими начинает угрожать малейшая опасность”.

Запах веков

Возвращение

История живет запахами. Или — в запахах. Потому что память сама по себе ничего не способна оживить. Зато память, настоянная на пронзительном аромате земли, возвращает к жизни такие исторические глубины, которые недоступны самому тщательному историку.

Пыльные, изнывающие под июльским солнцем листья виноградной лозы. Летаргическая степь с чуть дышащими от зноя ромашками. Лениво наливающиеся сливы — пронзительные и волоокие, как глаза молодой еврейки. Неповторимый запах днестровской воды, опьяняющий, затягивающий, как в омут, неожиданной на фоне раскаленного неба прохладой. Днестр медленно крадется по земле, изображая спокойствие и доступность. Но это обман. Не успеваешь поднять глаз, как он исчезает за очередным поворотом — не докричишься. И только запах, все тот же запах, растворенный в воздухе, манит изможденного зноем путника, как мираж в пустыне. В Европе нет более загадочной и неспокойной реки. Она совершает около двух тысяч поворотов, словно до сих пор не нашла нужного для себя русла. Не случайно на всем ее протяжении — брошенные ею когда-то лиманы, пруды, озера, никуда не ведущие рукава, покрытые тиной и водорослями.

Если приложить ухо к земле в степи, можно услышать гул казачьей конницы и победные турецкие клики. Можно услышать колокольный звон приземистых, опасливых старообрядческих церквей и гортанный рокот еврейской молитвы. Можно услышать свист татарских стрел и грохот русских орудий перед штурмом Бендерской крепости. Если затаиться в камышах на левом берегу и долго смотреть, не дыша, перед глазами обязательно появятся тени бесшабашных предков, остервенело лезущих на отвесные стены, срывающихся, тонущих в днестровской пучине и зловонных, наполненных мутной водою рвах.

Приднестровьем правит запах веков. Приднестровьем правит ветер степи, причудливо перемешавший голоса и языки полумира. И где те политики, где те завоеватели, способные эту власть низложить? Запах истории непобедим.

Этих мест, кажется, не миновала ни одна война. Знойная, высушенная солнцем и южными ветрами степь издревле притягивала к себе, как магнитом, всевозможные племена, жившие или блуждавшие неподалеку. Узкая полоса на левом берегу Днестра в своей истории двенадцать раз меняла государственную принадлежность. Кого здесь только не было! Скифы, генуэзцы, поляки, литовцы, славяне, турки, крымчаки, запорожцы — всех и не перечислить. Приднестровье или отдельные его части входили в состав то Киевской Руси, то Турции, то польско-литовского государства. Но при всем при том эти земли почти всегда отличала одна любопытная особенность: здесь никто не жил постоянно и никто ничего не строил. Никто не рисковал подолгу оставаться в местах постоянных набегов и войн. Поэтому еще в первой четверти ХVI века, когда северное Приднестровье формально входило в состав польско-литовского государства, а южное, формально же, относилось к Турции, набегавшие сюда время от времени казаки из так называемой Ханской Украины окрестили эту землю Диким полем.

Запорожцы вели постоянную борьбу с турками за контроль над торговыми путями, поэтому Дикое поле совсем уж не пустовало. Казаки, несмотря на постоянные стычки то с буджакскими ордынцами, то с оттоманскими турками, а то и с шляхтой, чувствовали себя здесь вполне вольготно, полагая свою миссию именно в защите славянских земель и собственной вольности от Оттоманской Порты и поляков.

Но сил воевать на два фронта у казаков не хватало. Поэтому после иных впечатляющих сражений и побед они откатывались назад, поближе к Сечи, зализывать раны и готовиться к новым схваткам.

Дикое поле напоминало невесту на выданье. Напряжение неопределенности не покидало эти края. Сюда непременно должен был прийти кто-то властный и сильный, чтобы решить судьбу этих земель если не окончательно, то надолго, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, кому именно они принадлежат. И это произошло 1 октября 1653 года, когда Земский собор в Москве постановил принять в состав России запорожское войско со всеми принадлежащими ему землями. Так Приднестровье вернулось в состав русского государства.

Однако войны с турками и поляками на этом не кончились. Сама Россия в тот момент была еще государством слабым, с неопределившимися интересами. Приняв в свой состав новые территории, она еще чуть не целый век не знала, как ими распорядиться, довольствуясь тем, что казаки по-прежнему охраняют границу, защищая, скорее, свою вольницу, чем русское государство. Поэтому Дикое поле так и оставалось диким и разоренным.

Тем не менее, в первой половине XVIII века здесь начали происходить любопытные события, предопределившие дальнейшую судьбу региона. Еще при Петре молдавский господарь Дмитрий Кантемир, ища защиты от турок, попросился в российское подданство. С этой же просьбой молдавские господари обращались к России и до Кантемира — в 1656, 1674 и 1684 годах. Теперь же все было оформлено договором. И хотя турки это соглашение сорвали, тенденция обозначилась четко: молдаване видели свое будущее исключительно в составе России. А после похода Миниха (1738) молдавские крестьяне, не дожидаясь решения вопроса на государственном уровне, стали в массовом порядке переселяться на левый берег.

Сотворение Вавилона

Во второй половине ХVIII века, при Екатерине Великой, российское государство заметно окрепло и определилось со своими интересами. Было очевидно, что ему не обойтись без Черного моря, а следовательно, война за северное Причерноморье, а с ним и за Дикое поле, была неизбежна.

Однако еще за десять лет до решающей схватки за устье Буга и Днестра вокруг Дикого поля и на нем самом начали происходить необратимые изменения. Во-первых, причерноморские земли получили статус губернии, названной Новороссийской. И хотя западная граница России в тот момент проходила не по Днестру, а по Бугу, уже было ясно, что именно к этому историческому названию — Новороссия — будет отнесено и Приднестровье. А во-вторых, Россия, наконец, поняла, что без постоянного населения, без строительства крепостей, слободок, городков эти земли освоить невозможно. И князь Григорий Потемкин, позже, после присоединения Крыма, получивший звание Таврического, начал строить крепости и заселять новоприобретенные дикие земли. В-третьих, вместо плохо управляемой и почти бесконтрольной казачьей Сечи из части верных императрице казаков было основано Черноморское казачье войско, которое и стало заселять территорию вдоль новых границ.

Поэтому, когда в 1789 году русские войска под командованием Михаила Кутузова отбили у турок весь левый берег Днестра, а Россия по Ясскому миру
1791 года получила Приднестровье в свое вечное пользование, механизмы освоения новой территории были уже разработаны.

Но самое главное — еще 22 марта 1764 года указом Екатерины II был принят “План о поселении в Новороссийской губернии”, из которого следовало, что Приднестровье, как и все северное Причерноморье, будет краем многонациональным. Первыми здесь, как уже было сказано, появились военные поселенцы, состоявшие из верных царице казаков. Параллельно с ними еще с середины века в Приднестровье начали переселяться русские старообрядцы из Московской, Калужской и Черниговской губерний, к которым чуть позже, по инициативе графа Румянцева, присоединилось шесть с половиной тысяч старообрядцев из Молдавского княжества. Однако еще прежде военных поселенцев на земле Приднестровья осели старообрядцы, бежавшие сюда в царствование Петра I и Анны Иоанновны. Последними же, кто составил здесь русскую общину, были казенные крестьяне из Олонецкой, Тульской, Костромской, Владимирской и Ярославской губерний.

Самой большой национальной общиной в то время были малороссы — выходцы из Киевской, Полтавской и Подольской губерний.

Еще с 1723 года на юге Приднестровья начали появляться сербы и венгры. А с 1752-го — бежавшие от турок болгары.

От турок бежали и молдаване — вначале, как уже было сказано, хаотично, по собственному усмотрению. Зато в 1792 году, по указанию Екатерины, 26 молдавских бояр, перешедших в российское подданство, уже на вполне законных основаниях получили тут земли.

В 1784 году кумыцкие, закубанские и кабардинские армяне подали русскому правительству специальное прошение с целью получить российское подданство и поселиться на земле Приднестровья. Разрешение такое было дано. Более того, для армян был построен город на берегу Днестра, названный в честь Григория Потемкина Григориополем.

Примерно в это же время в Новороссию и в Приднестровье непосредственно стали переселяться польские евреи, евреи-караимы и евреи-талмудисты. Причем занимались они здесь не только торговлей и мелкими ремеслами в городах, но и основали свои сельскохозяйственные колонии, которые успешно работали до тех пор, пока не вышел указ, запрещавший евреям владеть землей и селиться в сельской местности. Особо следует подчеркнуть, что переселение евреев в этот край началось именно после того, как Екатериной была упразднена Запорожская Сечь, известная антиеврейскими настроениями.

В этот же период на левом берегу Днестра свои колонии основали немцы, шведы, корсиканцы и французы. На севере, в бывших имениях князя Любомирского, пребывало много поляков. А венчали национальную картину Приднестровья переселившиеся с правого берега цыгане. Впрочем, “переселившиеся” — громко сказано. Скорее — перекочевавшие. Поскольку цыгане и здесь не изменили своего образа жизни, продолжая кочевать по всем новороссийским просторам.

Таким образом, на земле Приднестровья во второй половине XVIII века начала складываться уникальная многонациональная и многоконфессиональная общность людей, практически не имеющая аналогов. Русские и зарубежные наблюдатели и путешественники неизменно подчеркивали, что такого разнообразия племен, сосредоточенных на узкой полоске земли, они не встречали нигде в мире. При этом государыня-императрица давала только разрешение на поселение, а все остальное люди сделали сами. Практически бесконфликтно они поделили между собой сферы экономической деятельности. Русские, армяне — строили. Евреи занимались мелким ремеслом и торговлей. Немцы, украинцы, болгары предпочитали хлебопашествовать. Поскольку все, переселившиеся на эту землю, выбирали свою судьбу сами, то и язык для взаимодействия и общения они выбрали сами же — русский. За все время существования Приднестровья здесь не зафиксировано ни одного межнационального конфликта. Более того, на основе русского языка началось взаимопроникновение всех привезенных сюда культур, образовавшее, в конечном счете, уникальную южнорусскую субкультуру и уникальный же субэтнос, часто непонятный для посторонних. И действительно, сложно понять, как могут образовать национальное единство немцы-лютеране, еврейские талмудисты, православные русские и, к примеру, армяне-григорианцы. Но это произошло. Причем произошло при полном сохранении всех языков — русского, болгарского, идиш, молдавского, украинского, немецкого, при полном сохранении вероисповеданий и всех национальных традиций и особенностей. Просто люди сумели каким-то чудодейственным образом все это объединить. На приднестровской земле образовался новый Вавилон. Но Вавилон наоборот — разделенные языки нашли для себя язык единый.

В 1992 году, в разгар войны между Приднестровьем и Молдавией, приезжие никак не могли понять, зачем тираспольское радио передает новости на четырех языках — русском, украинском, молдавском и идиш. Да потому что здесь это было нормой. Они не могли понять, почему проживающие здесь молдаване отказываются называть себя румынами, а свой язык — румынским, в то время как их соплеменники по другую сторону Днестра делают это если и не охотно, то без особого сопротивления. Да потому что левобережные молдаване давно уже стали частью новороссийского субэтноса, ориентированного на Россию, и к румынской нации себя не относят. И это несмотря на идентичность языков. Тем более, что и в самой Румынии их румынами не считают. Полноценными румынами там не считают даже выходцев из Бессарабии, что и подтверждалось в полной мере в те 22 года (с 1918 по 1940), когда Бессарабия входила в состав Румынии.

Память на крови

Мальчишки еще в конце пятидесятых, играя, естественно, только в войну, запросто пользовались настоящими военными развалинами, прятались в еще не занесенных временем окопах, находили и взрывали настоящие мины и снаряды. Многие и погибли. Война догоняла новые, уже не военные, поколения детей и безжалостно расправлялась с ними.

Навсегда врезались в память ряды безногих калек, просивших милостыню на дороге к тираспольскому рынку. Тираспольский театр, одно из красивейших сооружений довоенной архитектуры, до середины 60-х стоял в руинах. Из крыш одноэтажных самостроев то тут, то там вылезали служившие перекрытием крылья сбитых немецких самолетов. Днестр кишел воронками от бомб и снарядов. Подбитые корабли и баржи еще десятилетиями высовывали свои носы на его отмели, то исчезая на дне во время наводнений, то вновь появляясь на поверхности. А головы детей были забиты рассказами взрослых о разбомбленных беженцах на Бендерском мосту, о пожарах и расстрелах.

Приднестровье бомбили в первый же день войны. А затем, почти без сопротивления, сюда вошли немецкие и румынские войска. Память о пребывании румын в Приднестровье — шестнадцать тысяч расстрелянных в Дубоссарах. Память о пребывании румын в Приднестровье — “маленький”, на десять тысяч человек, Бабий Яр в Тирасполе. И могло ли быть иначе, если еще в сентябре 1941 года на заседании правительства Румынии Антонеску заявил буквально следующее: “Рискуя быть непонятым некоторыми традиционалистами, которые, возможно, имеются среди вас, я выступаю за насильственную миграцию всего еврейского элемента Бессарабии и Буковины, его нужно выставить за пределы наших границ. Также я за насильственную миграцию украинского элемента, которому здесь нечего делать… Меня не волнует, войдем ли мы в историю, как варвары. Римская империя совершила целую серию варварских актов по отношению к современникам, и все же она была самым величественным политическим устройством. В нашей истории не было более подходящего момента. Если нужно, стреляйте из пулеметов”.

Стоит ли удивляться лозунгу начала девяностых “Чемодан-вокзал-Россия”? Стоит ли удивляться уже упоминавшейся надписи на парламенте Молдавии “Русских — за Днестр! Евреев — в Днестр!” Как и плакатам на троллейбусах, на которых утверждалось, что пять лет даются не для изучения языка, а для того, чтобы “вы убрались отсюда”. Все это пришло оттуда, из фашистской Румынии. Все это пришло из времени, когда от приднестровских городов оставляли лишь руины, а уцелевшее население превращали в рабов без права на собственный язык.

Нет, приднестровцы — не “манкурты”. Они-то как раз все хорошо помнят. Их память густо замешена на крови.

 

Театр незаисимости

По улицам носили гроб.

Толпа молодых людей с криками и причитаниями отмеряла круги у собора, расположенного в скверике, в самом центре Кишинева, выкатываясь время от времени на центральный проспект.

Ближе к сумеркам народу еще прибавилось. Два десятка неизвестно откуда прибывших автобусов изрыгнули сотни молодых людей, немедленно влившихся в беснующуюся толпу. И слухи, один безумнее другого, наполняли столицу, неведомо как проникая в закрытые обывателями двери, парализуя волю животным страхом. Гроб с покойником, нервно подергиваясь, рывками плыл над толпой, заполнившей пространство между площадью Победы и бульваром Негруцци.

Едва стемнело, как над головами взвились факелы. И над мрачным похоронным шествием взметнулся тысячеголосый рев. Демонстранты крушили витрины, избивали случайных, не успевших спрятаться прохожих, обдирали руки о гранитные цоколи домов, словно хотели крови любой ценой. И тогда над головами взорвался лозунг: “Кровь за кровь!”

А случилось вот что. Молдаванина Руслана Боянжиу сбила машина. Милиция задержала шофера и установила, что он был в нетрезвом состоянии. Предстоял суд. Что же касается несчастного Руслана, то его нужно было просто похоронить по-человечески. Но ему не повезло. Его смерть совпала с лихорадочным поиском героев, способных стать знаменем национального возрождения. Поэтому было объявлено, что Руслана убили русские. А гроб превратили в знамя и таскали его по городу.

Кстати, позже в здании суда, куда набилась толпа народнофронтовцев с целью устроить еще один националистический митинг, неожиданно выяснилось, что шофер-то вовсе и не русский, а тоже молдаванин. Растерянные патриоты какое-то время не могли прийти в себя. В зале повисла тишина неопределенности. Но уже через мгновение из чьих-то уст вылетела фраза:

— Кого вы судите? Молдаван нельзя судить!

Но это, повторяю, было потом. А в те дни, покуда продолжались факельные шествия, упорно распространялся слух, что Руслана убили русские. И не просто убили, а еще и выкололи глаза, вырвали язык и оставили записку: “Ты хотел иметь свой язык — получай”.

Мы позабыли однажды, что Слово и Бог — синонимы. И выросли на утверждении: язык — средство общения. И все. Но формула — она и есть формула, поэтому в повседневной жизни о ней никто не думает. И правильно. Потому что любая формула мертвеет на глазах сразу же после ее выведения. А бывает и хуже — становится собственной противоположностью. Если хочешь общаться, язык будет средством общения. А нет — он станет средством разобщения. Что и произошло.

С конца 80-х в Молдавии, как и во многих других республиках, языку стали придавать какое-то сакральное, мистическое значение. Создавалось впечатление, что язык сам по себе способен решить все проблемы. Что язык напоит и накормит, сделает слабых сильными и по-настоящему независимыми. То есть язык сделали средством формирования национального и государственного самосознания. Почему так происходило? Да потому, что новые суверенные государства формировать было более не на чем. Нечем было подтвердить свою государственную состоятельность. Поэтому с помощью языка новые лидеры возбуждали элементарный племенной инстинкт, за которым прятали неспособность решать как экономические проблемы, так и проблемы государственного строительства. То есть язык не просто стал средством политическим, он был призван прикрывать самые нечистоплотные политические интриги, самые разнузданные политические программы.

Забегая вперед, можно сказать со стопроцентной уверенностью, что с помощью языка ничего не удалось решить. Обнищавший за десятилетие независимости молдавский народ, расползаясь по миру в поисках заработка и куска хлеба, уже готов говорить на любом языке — лишь бы выжить. Да и что это за независимость такая? Вся внешняя и внутренняя политика ведется под присмотром различных международных организаций. Направление реформ определяется со стороны. Даже собственный бюджет принимается под диктовку Международного валютного фонда. В чем независимость? В возможности видеть свой флаг на флагштоке у здания ООН? В языке? Невольно напрашивается мысль о том, что маленькие страны в современном мире не могут быть независимыми. Они могут только выбирать ту или иную зависимость. Да и то не всегда.

Но возможность приобрести то, что тебе никогда не принадлежало — территории и живущих на них людей, — не давала и не дает спокойно спать вождям новых империй, не таких больших, какой была российская. И в языке ли дело? Под языковым прикрытием зарождался новый национал-социализм. Ему требовались враги. Ему требовалась национальная идея. Ему требовались территориальные проблемы. И таковой стала не только приднестровская. 28 ноября 1991 года, выступая в парламенте Румынии, бывший премьер-министр Молдавии Мирча Друк заявил: “Синдром ампутирования никогда не исчезнет. Поэтому считаю необходимым и срочным следующее. Первое — сегодня-завтра Парламент и Правительство Румынии должны высказать свое отношение к референдуму на Украине. Признание строящегося украинского государства возможно лишь после решения проблем, связанных с последствиями пакта Молотова—Риббентропа, то есть после того, как Украина вернет румынские территории, аннексированные советской империей… в противном случае между Украиной и Румынией возникнет новая Северная Ирландия, новый Ливан, новый Кипр”. Территориальные претензии к Украине — это только цветочки. В 1992 году Народный Фронт потребовал объявить, что Молдавия находится в состоянии войны с Россией. И отдельные подобные заявления даже прозвучали из уст президента Снегура. Хорошо, хоть украинцы и россияне не отнеслись ко всему этому серьезно.

А потом была эта свадьба.

Пробираясь сквозь толпу, мы вначале не поняли, что происходит. В те дни большое скопление народа на центральной площади Кишинева было явлением обычным. Тем более, у памятника Штефану чел Маре (Стефану Великому). Мода собираться и митинговать у его подножия сложилась еще весной 89-го. Повод нашелся легко. Газета Союза писателей “Литература ши арта” (“Литература и искусство”) пустила слух, что Стефана хотят снести, а на его место водрузить то ли Ленина, то ли Пушкина. Хотя Лениных в Кишиневе и так, надо сказать, было в избытке, да и памятник Пушкину, как напоминание о его кишиневской ссылке, стоял в городе уже больше века. Наверное, кто-то этому поверил, вспомнив, что при советской власти, особенно в сталинский период, много чего посносили. И не только памятники. Кроме того, разжигаемая национальная истерия сводила людей с ума. Отдельные патриоты начали спиливать и выкорчевывать березы вдоль дорог, видя в них символ российской империи.

Так или иначе, но с этого времени площадка у памятника больше не пустовала. Молодые люди охраняли Стефана день и ночь, выставив плакаты с лозунгами “Чемодан-вокзал-Россия!”, “Русское — вон из Молдавии!”, “Россия! Забери своих заблудших сыновей!” и “Да здравствует Великая Румыния!” К своему ежедневному пребыванию у памятника они так привыкли, что Стефан Великий, видимо, стал им казаться живым участником политического процесса.

В толпе, сквозь которую мы пытались пробраться, много было хмельных, благо щедрые молдавские виноградники еще не устали поить. Много было веселых, но каким-то странным, почти дьявольским весельем. Наконец, мы увидели, что перед памятником свершается обряд бракосочетания. Им руководил православный священник. Уже не совсем юная невеста красовалась в роскошном белом платье под фатой. Рукава некоторых людей из ее окружения были украшены расшитыми национальным орнаментом полотенцами. И только жених не был ничем украшен. Он стоял с сумрачным и неприступным видом, видимо, не до конца понимая, что происходит.

А происходило вот что. Молдавская поэтесса Леонида Лари, заявив, что возрождение нации дороже собственных детей, развелась со своим русским мужем, с которым нажила двоих ребятишек, и решила выйти замуж за памятник Стефану Великому. Толпа все воспринимала всерьез. Священник (как позже выяснилось, это был не просто священник, а еще и депутат Верховного Совета СССР по фамилии Бубуруз) постучал обручальным кольцом по постаменту, затем надел это кольцо на палец Леониде и объявил “молодых” мужем и женой. Толпа радостно приветствовала новую семью. Оркестр исполнил свадебную молдавскую мелодию.

Временами казалось, что пятисотлетний Стефан готов запустить свой тяжелый крест, который он долгие десятилетия держит над Кишиневом, в толпу и убежать куда глаза глядят. Но памятники не умеют бегать. И не умеют кричать. Они умеют только грустно смотреть.

Я бы тоже загрустил. Уж очень грустным было это зрелище. А то и страшноватым. Но в тот момент я почему-то засмеялся. И в ту же секунду ощутил страшный удар в лицо. Даже не успел сообразить, кто его нанес. В глазах потемнело.

Попав в переделку у памятника Штефану чел Маре, отлеживался у друзей. Тем более, что окна их квартиры выходили на центральный проспект, недалеко от площади, и можно было некоторые события наблюдать прямо через стекло. А события были. 7 ноября 1989 года “фронтисты”, возглавляемые Ионом Хадыркэ, напросились участвовать в праздничной демонстрации. Их просьба почему-то никому не показалась странной. Разрешили и пропустили на площадь.

А когда начался военный парад и на проспекте появилась бронетехника, они вдруг, как по команде, стали устилать телами площадь, бросаясь под гусеницы танков и под колеса бронетранспортеров, прикрываясь почему-то портретами Горбачева. Ошарашенные солдаты-водители жали на тормоза, едва успевая останавливать свои тяжелые бронированные машины у распластанных тел. А если бы не успели? Если бы не успели, весь мир узнал бы о том, как танки оккупантов давят борцов за свободу. Это была явная провокация, которая, к счастью, обошлась без жертв. Однако несколько человек “за хулиганство и нарушение общественного порядка” были задержаны милицией. Это и послужило прологом к последующим событиям.

10 ноября история разворачивалась непосредственно под окнами моих друзей, выходившими прямо на здание МВД Молдавии. Толпа примерно в полтысячи человек двигалась, как всегда, от памятника в сторону милицейского министерства — освобождать задержанных сподвижников. По дороге к ней присоединилось еще тысячи полторы. Когда дошли до здания МВД, из него, навстречу толпе, вышли милиционеры и попытались уговорить людей разойтись. Но не тут-то было. В окна и двери, а заодно и в самих милиционеров полетели камни и пустые бутылки. Отступив в здание, те вызвали подмогу. И началось многочасовое побоище, в ходе которого инициатива переходила из рук в руки.

С моего наблюдательного пункта отлично было видно, что в некоторых окнах МВД притаились автоматчики и снайперы. Но они так и не выстрелили. Удержались.

Через некоторое время милиционеры, видимо, опомнившись от первого натиска и перегруппировав силы, из боковых дверей высадили десант и в результате короткого столкновения с применением спецсредства “Черемуха” захватили около тридцати нападавших. Теперь у них появилась возможность вести предметный торг. Это и сработало. Прибывшие к зданию МВД депутаты, те же писатели — Дабижа, Виеру, Лари — уговорили милиционеров отпустить задержанных, а взамен увели толпу на площадь Победы, где митинг был продолжен.

За дверьми послышался странный шорох. Обождав некоторое время, пока он затихнет, выглянул на лестничную площадку. Там никого не было. Через мгновенье скрипнула соседняя дверь, и из нее вышла соседка. Оглядевшись, ткнула пальцем сначала в дверь напротив, а потом и в нашу.

— Смотрите!

На обеих дверях красовались белые, нарисованные мелом кресты. Дверь соседки была чиста. Войдя к нам, она рассказала, что накануне в жилищное управление, где она как раз и работала, ворвались какие-то молодые люди и, угрожая паспортистке, потребовали списки жильцов. Зачем — не сказали.

— Начальник сначала не даваль, — рассказывала соседка, по-молдавски смягчая в конце глаголов русское “л”, — потом даль. Испугалься.

Было очевидно, что белые кресты — не что иное, как метки для погромов. Они были нанесены на двери немолдаван. Соседка-молдаванка умоляла моих друзей побыть пока у нее, поскольку к ней не войдут. Так мы и сделали. Через полчаса напряженного ожидания на лестнице раздался топот. Стало слышно, как выламывают дверь и врываются в квартиру. Мы затаились, ожидая худшего. На других этажах уже слышались крики и шум борьбы, трещали двери, звенели стекла. Но соседка оказалась права — к ней не стучались.

Часа через два, когда шум окончательно стих, мы осторожно вышли на лестничную площадку, огляделись, а потом уже через проем сломанной двери вошли в квартиру. Осколки люстры сразу затрещали под ногами. Шкафы были вывернуты наизнанку. На месте экрана старенького “Рекорда” зияла дыра. Стекол не было. На полу вперемешку валялись книги, подушки и осколки посуды. Искать пропавшие вещи мы не стали. Не было времени. Хотя соседка и предлагала пожить у нее, мы решили, что нужно уезжать. Хотя бы на время. Кое-как приладили дверь к петлям и даже умудрились как-то закрыть ее на ключ. Вдруг за спиной послышался странный всхлип. В проеме соседней, тоже помеченной крестом двери стояла смуглая пожилая женщина, прижимая к себе ребенка лет пяти. Женщина смотрела на нас безумными глазами и повторяла окровавленным ртом: “Готыню! Готыню!” (“Боже! Боже!” — идиш).

Мы вышли в ночь. Было около одиннадцати вечера. Пройдя через двор, нижними улицами направились к рынку, возле которого располагалась автостанция. Автобусы еще ходили. Но подойдя к кассе, я ощутил какой-то испуг. Нет, я понимал, что кассиры и водители никакого отношения к беснующейся на площади толпе не имеют. И все же брать билеты до Тирасполя не рискнул. Береженого Бог бережет.

— Трей ла Бендер, — попросил я по-молдавски.

Минут через десять мы втроем уже ехали в Бендеры. А оттуда до Тирасполя было рукой подать.

Государство — это мы

Опыт демократии

А в Тирасполе в начале 1990 года царила хотя и несколько возбужденная, но вполне деловая атмосфера. Здесь готовились к выборам в местные советы и в Верховный Совет Молдавии. Для Объединенного Совета трудовых коллективов, который и так уже фактически полгода правил городом, наступал момент истины — он должен был получить всенародное признание на избирательных участках.

В небольшой комнате, где базировался ОСТК, двери не закрывались ни на минуту, а в самой комнате царила какая-то рыжая бестия с соответствующим именем Бетти. Она успевала одновременно говорить по телефону, что-то отвечать посетителям, выуживать из ей одной известных ящиков необходимые документы, успокаивать горячившихся, да еще и чаем угощать.

С Володей Рыляковым, заместителем председателя, мы поначалу пытались разговаривать в коридоре, но это было почти невозможно. Его отвлекали каждую минуту, потому что уже началось голосование и поступали первые результаты. Из разрозненных фраз я успел понять одно: выборы — промежуточный этап, нужно готовиться к серьезной политике, потому что Кишинев все равно не даст жить спокойно. А с этим как раз и проблема, потому что ОСТК — это, в основном, рабочие, а настоящих политиков и настоящих дипломатов в Тирасполе никогда не было.

Часа через два Бетти пригласила к себе домой на борщ Рылякова, будущего творца финансовой системы Приднестровья Славу Загрядского, кажется, еще Петра Заложкова и меня. Я же, в свою очередь, пригласил своего давнего приятеля Валеру Лицкая — историка, дипломата, испаниста и политика в одном лице. Лицкай как раз вернулся из Кишинева, где преподавал в университете и откуда был изгнан по национальному признаку. Правда, по какому из национальных признаков — он и сам не понял, потому что, как и в большинстве приднестровцев, в нем было намешано немало кровей. Кроме того, кто-то из волонтеров захватил его квартиру. Думаю, позже в Кишиневе не раз пожалели, что так обошлись с преподавателем университета, потому что впоследствии ни на одних переговорах Лицкая, ставшего Государственным секретарем и министром иностранных дел Приднестровской Республики, им, по-моему, переиграть не удалось.

А тогда все ели приготовленный Бетти вкусный борщ, острили и поминутно хватались за телефон. ОСТК побеждал на выборах триумфально.

Но новоиcпеченные депутаты от Приднестровья еще не знали, что их ожидает в Верховном Совете Молдавии, куда было избрано 87 процентов коммунистов, но руководил которым почему-то Народный Фронт. Впрочем, особой загадки тут нет. Председателем Верховного Совета был избран секретарь ЦК КПМ Снегур, а его заместителем — тоже коммунист Хадыркэ, который умудрялся быть одновременно и секретарем партийной организации Союза писателей, и председателем антикоммунистического Народного Фронта. Такими же коммунистами-националистами им удалось насытить все основные комитеты.

Каждый день депутаты шли на заседания сквозь строй “мандатной комиссии”, так приднестровцы прозвали бесновавшуюся у дверей толпу. По рации людям сообщали, кто именно в этот момент проходит по живому коридору. И если это были приднестровцы, в них начинали плевать и кидаться всем, что попадалось под руку. Толпа митинговала вокруг здания Верховного Совета постоянно, и создавалось впечатление, что именно она, а не Снегур, руководит работой парламента. Если Мирча Ион Снегур не мог протолкнуть какое-то решение, он сразу начинал ссылаться на мнение народа, которое выкрикивалось за стенами.

Рассуждали, в основном, о том, что Молдавия кормит весь Советский Союз (позабыв, видимо, что республика ежегодно получает в виде различного рода дотаций из Центра миллиард долларов!), призывали поставить на место “оккупантов” и “манкуртов”. Почему-то всем запомнился знаменитый актер из Бельц Михай Волонтир. Добрый, спокойный и мудрый исполнитель главной роли во всенародно любимом фильме “Цыган” в парламенте преображался. С буквально перекошенным от злобы лицом он не мог говорить ни о чем, кроме “проклятых русских оккупантов”. Провинциальные приднестровцы смотрели на него во все глаза, не позволяя себе поверить, что их кумир — их враг.

С каждым днем становилось яснее, что заседать в одном парламенте приднестровцы и “фронтисты” не могут. Это было не просто бесполезно — небезопасно. 22 мая 1990 года, когда приднестровские депутаты выходили после заседания из здания парламента, их стали избивать. Однако откуда-то из недр парламента последовала команда “Отставить!”. Кто-то сообразил, что избиение народных избранников не очень вяжется с теми демократическими лозунгами, при помощи которых Молдавия собиралась проникнуть в семью западных государств. И толпа, как по команде, успокоилась и отступила. Видимо, актеры подчинялись своим режиссерам беспрекословно.

Эта акция оказалась последней каплей в чаше терпения левого берега. Было принято решение бойкотировать заседания парламента.

Рождение республики

В мае 90-го в Бендерах прошло собрание представителей городов и районов Левобережья и Бендер. Решали, что делать, если Молдавия действительно объединится с Румынией. И решили, что в таком случае надо как-то оставаться в составе Союза. Как? Этого еще не понимали. Однако в воздухе уже давно витала идея создания собственной экономической зоны. До сих пор крупный промышленный район 90 процентов своей прибыли был вынужден перечислять в Кишинев, в результате чего столица строилась и развивалась стремительно, на глазах, а Тирасполю, Бендерам и прочим городам и селам Приднестровья оставались крохи с барского стола, что и было заметно невооруженным глазом.

2 июня в Доме культуры болгарского села Парканы, что расположено на левом берегу, как раз напротив Бендер, собрались приднестровские депутаты всех уровней. Они назвали себя съездом и приняли декларацию “О социально-экономическом развитии Приднестровья”. Правовой основой для декларации и для избранного здесь же Координационного Совета, который возглавил Игорь Смирнов, послужили статьи Закона СССР “Об общих началах местного самоуправления и местного хозяйства в СССР”. Из этого Закона, во-первых, следовало, что “сельские населенные пункты, поселки, города в целях более эффективного осуществления своих прав и интересов могут объединяться в ассоциации”, а во-вторых, что “…местные Советы народных депутатов вправе образовывать территориальные и межтерриториальные органы управления, утверждать их структуру и штаты”. То есть все было в рамках Закона, о чем и было доложено Михаилу Горбачеву. Кроме того, Горбачева попросили прислать комиссию, состоящую из членов Президентского Совета и Комитета Конституционного надзора СССР, чтобы рассмотреть вопрос о нарушении конституционных норм Верховным Советом Молдавии.

Горбачев отмолчался. В Кишиневе это было воспринято как сигнал к действию. Против участников съезда (заметим себе, депутатов, пользовавшихся юридической неприкосновенностью) были возбуждены уголовные дела. По каким статьям — непонятно, потому что никаких законов приднестровцы не нарушали. Считать создание свободной экономической зоны в рамках Молдавской ССР сепаратизмом тоже язык не поворачивается. То есть Кишинев попытался наказать приднестровцев за строгое соблюдение законов СССР и МССР.

Но уже через двадцать дней все изменилось в корне. 23 июня Верховный Совет Молдавии принял Декларацию о суверенитете, а заодно денонсировал пакт Молотова—Риббентропа, после чего по идее должен был отпустить Приднестровье на все четыре стороны, поскольку до заключения пакта оно не принадлежало ни Молдавии, ни Румынии. Но эта мысль горячие головы новых правителей Молдавии не посетила. Они так и не поняли, что собственными руками подготовили юридическую базу для создания Приднестровской Молдавской Республики. Гагаузы первыми откликнулись на решение молдавского парламента и 19 августа 1990 года провозгласили свою республику Гагауз Ери. Теперь очередь была за приднестровцами.

2 сентября 1990 года там же, в Парканах, второй съезд депутатов всех уровней Приднестровья, включая представителей присоединившихся к Приднестровью правобережных Бендер, постановил: “Образовать Приднестровскую Молдавскую Советскую Социалистическую Республику в составе Союза ССР. (Через год это название будет изменено и регион получит новое имя — Приднестровская Молдавская Республика). В состав Приднестровской МССР включить: Григориопольский, Дубоссарский (левобережная часть), Каменский (левобережная часть), Рыбницкий, Слободзейский (в том числе правобережная часть) районы; города: Бендеры, Дубоссары, Рыбница и Тирасполь. В срок до 1 ноября 1990 года провести референдумы на территории Советов, где население еще не выразило свою волю”.

Вот так и было образовано государство. В общем-то — от безысходности. Но при этом не был нарушен ни один закон ни бывшего Советского Союза, ни Молдавской ССР. Наоборот, тогдашние законы нарушал молдавский парламент. Приднестровцы были свято убеждены в том, что, приняв Акт о независимости, Молдавия встала на путь сепаратизма и разрушения единого государства. Поэтому для них было единственным выходом — отмежеваться от сепаратистов, возродив собственную автономию в рамках Советского Союза. А если уж быть честным до конца, их не очень волновало, какое имя в этот момент носит Россия, — они хотели быть с Россией. Кстати, они никогда не заявляли и о своем уходе из Молдавии. Это Молдавия ушла из Союза, а следовательно, и от них. Впрочем, во времена революций законы мало кого интересовали. На первый план всегда выходила пропаганда.

Обвинение в том, что Приднестровская республика является самопро-возглашенной — тоже из области фантомных представлений обработанного пропагандой сознания. Есть ли хоть одна страна в мире, которая в свое время не провозгласила бы себя сама? Нет таких стран. Более того, государства, как правило, создавались и провозглашались отдельными социальными группами населения. Как это и произошло на глазах приднестровцев в Молдавии. Там решение о создании независимого государства принял парламент, подстегиваемый сборищами на площади. Приднестровье, может быть единственное в мире государство, созданное на основе референдума. За его создание проголосовал весь народ — более 90 процентов голосовавших.

Кишиневскими газетами была пущена “утка”, что Приднестровье образовано “рукой Кремля”. Если бы! Если бы это было так, тогда, может быть, во время боевых действий 14-я Российская армия не пряталась бы за заборами своих воинских частей, а сама ПМР не переживала бы блокаду за блокадой. Действительно, приднестровцы неоднократно, начиная с осени 1990 года, когда появились первые жертвы, ездили в Москву к еще союзным руководителям, просили о помощи. Их даже принял один раз Горбачев. Несколько раз принимал Лукьянов, обещал поддержать. А потом выяснилось, что за спиной приднестровцев вел совсем иную игру, пытаясь использовать республику в качестве разменной карты на переговорах с молдавскими политиками: если подпишете новый союзный договор, мы вам взамен утихомирим Приднестровье. Более того, когда в декабре 1990 года депутаты Верховного Совета СССР от Приднестровья Николай Костишин, Борис Палагнюк и Юрий Блохин выдвинули предложение признать ПМССР, именно Горбачев и Лукьянов сделали все возможное, чтобы это предложение заблокировать. А ведь это признание могло предотвратить кровь.

Таким образом в 1990 году на берегах Днестра было создано, если не считать гагаузской автономии, два государства. Одно, Молдавия, где главным приоритетом стали права одной нации, было признано международным сообществом. Второе, Приднестровье, взявшееся защищать просто права человека, не признали. Пока.

Невольно, совсем того не желая, Приднестровье оказалось в оппозиции к миру. Почему? Потому что возжелали возлюбить не нацию, а человека? Потому что не вписались в уже очерченные схемы распада? Потому что захотели сохранить свои традиции и культуру? Потому что пунктуально, слепо, глупо придерживались советских законов и международного права, не замечая, что мир уже в корне изменился и права конкретного, беспомощного человека оказались лишними? Или потому, что даже их бронетранспортеры сверкали заповедью “Не убий!”?

Благословение на кровь

Поход на Буджхак

Из той же категории людей, что кидались под танки и громили здание МВД, премьер-министр Молдавии Мирча Друк сформировал отряды волонтеров и, придав им в помощь вооруженный отряд полиции особого назначения, отправил наводить конституционный порядок в Гагаузию. Отряд получил благословение от того же депутата-священника Бубуруза и от тех же депутатов-писателей, что вроде как утихомиривали толпу погромщиков. Увещевали они ее, надо сказать, довольно странно. С одной стороны, главный редактор газеты Народного Фронта “Цара” Николае Дабижа, поэты Виеру и Лари вроде бы призывали распоясавшуюся толпу к спокойствию, а с другой — их речи изобиловали такими призывами, что становилось ясно: спокойствие вождям “фронтистов” ни к чему. Они открыто бросали в толпу имена “врагов” и открыто же призывали с ними расправиться. Оставалось только определить очередность. Первыми оказались гагаузы.

Тот факт, что погромщиков под свое крыло взял сам премьер-министр и видный народнофронтовец Друк, а заряжали их соответствующей идеологией депутаты-писатели, не оставляет сомнений, что все предыдущие акции не были стихийными. Они были тщательно организованы сверху. Пропаганда ложилась на подготовленную почву. Большинство волонтеров состояло из учащихся профессионально-технических училищ и люмпенов. Тяжелая жизнь в столице в убогих общежитиях и на нищенскую стипендию не могла принести радости. Поэтому так охотно они поверили златоустам из Народного Фронта, лозунги которых были просты и доходчивы. Если у тебя нет квартиры, то это потому, что все квартиры заняли русские и евреи. Если у тебя нет денег, то это потому, что все деньги у русских и евреев. Поэтому их нужно выгнать, а квартиры и деньги отнять. Чего проще?

Начинать поход за будущим благополучием волонтерам было предложено с Буджакской степи, как будто именно там были зарыты свобода, демократия и победа “румынского духа”. Путаница в головах волонтеров была большая, но, видимо, они твердо верили, что для счастливого будущего нужно чем-то жертвовать. И выбрали для начала в жертву гагаузов. Их наставники тоже готовы были жертвовать. И не только гагаузами и приднестровцами, но и собственным народом, этими мальчишками из ПТУ, которые оказались очень благодатной почвой для того, чтобы засеять на ней семена ненависти.

Мужики шутили и подначивали друг друга.

— Эй, Петро, у тебя ствол плохо смазан, не следишь за оружием.

— Да отстань ты, — отмахивался Петро, — не видишь что ли, что курок заело.

Народ дружно грохнул в ладони. И впрямь смешно, потому что оружием служили арматурные прутья. Но смех и прибаутки не могли заглушить звенящее в воздухе напряжение — ехали если и не воевать, то драться уж точно. Причем драться жестоко. Арматурный прут в ближнем бою — тоже оружие. И опасное.

Уже сидевшие в автобусах нетерпеливо поджидали опаздывающих, потому что путь предстоял неблизкий, а солнце уж клонилось к закату. Наконец, колонна тронулась. Медленно пройдя по городским улицам, обогнула театр, прошелестела мимо давно заснувшей “толкучки”, повернула налево и выпрямилась в двухкилометровую струну уже на Одесском шоссе. Конечно, в Буджакскую степь был и иной путь, прямой — через Днестр. Но через Днестр уже было нельзя. Поэтому рабочее ополчение двинулось в обход — через Одессу и Паланку.

Парад суверенитетов в Молдавии начался с июня 1990 года. 23-го числа парламент республики принял Акт о независимости, чем недвусмысленно заявил о своем выходе из Советского Союза. Дополнительное раздражение у населения вызывало то, что с ним ни разу не посоветовались. Если в прибалтийских республиках проводились референдумы, на которых сам народ решал, с кем и в какой стране ему жить, то в Молдавии ни единого референдума не было. Вместо этого на центральную площадь Кишинева свозили десятки тысяч заранее подготовленных людей на митинг, который назывался “Великим национальным собранием”. Ораторы страстно призывали народ к независимости и избавлению от оккупантов.

Отчего уж так боялись референдумов? Не верили собственному народу? Леонида Лари все объясняла просто: наш народ испорчен оккупантами и дело нашего освобождения и воссоединения с братьями по другую сторону Прута мы не можем отдавать в его руки. Первый вице-председатель Народного Фронта Юрие Рошка в своем докладе так и сформулировал одну из задач: “Объяснить представителям других национальностей, что они не вправе решать за румынский народ вопросы его самоопределения”.

В ответ на это 19 августа 1990 года в Комрате объявили о создании Гагаузской республики (Гагауз Ери), которую возглавили Степан Топал и Михаил Кендигелян. На буджакском юге проживали не только гагаузы, но и болгары, молдаване, небольшое количество русских и евреев. Однако создание республики поддержали все.

Узнав о появлении на географической карте Бессарабии еще одного государственного формирования, которое собирается к тому же проводить выборы в свой собственный Верховный Совет, министр внутренних дел Ион Косташ отдал приказ под предлогом штабных учений окружить Гагаузию силами милиции. 26 октября Мирча Снегур ввел на юге Молдавии чрезвычайное положение. А его тезка, премьер-министр Мирча Друк, распорядился отправить на Комрат волонтеров-добровольцев, укрепив их вооруженным отрядом полиции особого назначения (ОПОН). Общее командование “войсками” осуществлял лично Косташ, засевший в соседней с Комратом Чимишлии.

Получив сообщение о том, что на Комрат и Чадыр-Лунгу движутся десятки тысяч волонтеров, руководители Гагаузии запросили помощь в Приднестровье. И к вечеру этого же дня рабочие из Рыбницы, Дубоссар, Бендер и Тирасполя выехали в Буджакскую степь.

Чадыр-Лунга если и не была в панике, то все равно гудела и шипела, как котел с мамалыгой. Приехавшие узнали, что волонтеры уже находятся где-то на подступах, остановились табором в степи, готовясь к нападению. Гагаузы тоже времени зря не теряли: блокировали территорию, готовили отряды самообороны, а те уже вооружались чем попало — камнями, палками, арматурой. Приезд автобусов из Приднестровья встретили с восторгом, приговаривая: “Теперь мы вместе. Теперь мы не пропадем”. Выносили иконы, бросали к ногам приднестровцев цветы.

Когда окончательно рассвело, выдвинулись в степь за город и стали стеной. С молдавской стороны раздались призывные крики. С этой стороны молчали, сжимая металлические прутья. Опоновцы дали предупредительные выстрелы в воздух и потребовали разойтись. Гагаузы и приднестровцы их послали туда, откуда пришли. Волонтеры двинулись вперед. И в этот момент раздался страшный грохот со скрежетом пополам. Приднестровцы и буджакцы расступились, пропуская вперед себя какую-то дьявольскую машину, на крыше которой стоял пулемет.

Этот “гагаузский броневик” стал потом знаменитым и оброс легендами. На самом деле было вот что. Местные умельцы взяли обыкновенный гусеничный трактор и обшили его кусками стали и жести. Стоило завести мотор, как вся эта конструкция начинала так трястись, греметь и скрежетать, что волосы дыбом вставали. Эту грозную картину венчал изъятый из местного музея и установленный на крыше трактора пулемет времен гражданской войны.

Однако через некоторое время, отойдя от шока, волонтеры, подгоняемые Косташом и опоновцами, снова стали готовиться к штурму. И он бы наверняка состоялся и пролилась бы кровь, если бы в дело не вмешались войска МВД СССР и десантники. Вице-председатель Совета НФМ Юрие Рошка в своем выступлении на конференции Народного Фронта заявил буквально следующее: “Сегодня, вспоминая о движении добровольцев, мы можем утверждать со всей уверенностью, что ни одна республика не сумела поднять за столь короткое время столько людей на защиту родной земли. Движение добровольцев показало нам и всему миру сплоченность нашего народа и способность защитить свое право на свободу и будущее. Какова была доля участия НФМ в организации движения добровольцев вы, представители районных и городских отделений НФМ, хорошо знаете. И не наша вина в том, что парламент позволил себя обмануть, пригласив советские войска под командованием Шаталина, чтобы навести порядок в нашем собственном доме, который они же оккупировали”.

Задачу Рошки “объяснить представителям других национальностей, что они не вправе решать за румынский народ вопросы его самоопределения”, выполнить, может быть, и удалось. Не удалось другое — объяснить гагаузам и приднестровцам, что вопросы их самоопределения вправе решать толпа на кишиневской площади Победы. А поход на Гагаузию и последовавшие за этим события окончательно сделали оппонентов врагами.