20
11

Книга первая.

= «Дети железного века» =

 

Как вам живется, дети железного века, века,

когда исчезли, позабылись такие слова,

как «сострадание», «милосердие»,  «жалость»?…

 

Пролог.

 

…Ее обложили к вечеру, плотным кольцом на большом поле. Ползком, припадая к вязкому суглинку, она пыталась ускользнуть в лес, но ее заметили. Упав плашмя на межу, она застыла без движения, чтобы отдышаться, успокоить стук запаленного сердца и на мгновение закрыть глаза. Прорваться сквозь кольцо ей не удастся, сдаваться она не пожелает. Оставалось умереть.

Проверив обойму в пистолете, машинальным движением она стряхнула с измазанной и мокрой юбки невидимые пылинки и пригладила ладонями волосы. Залегла на меже и стала отстреливаться.

-Ты что, сдурела, тетка?! — закричали ей. — А ну, бро…

Из черного дула маузера на крик полыхнуло пламя.

-Ох же, дура! — громко и сокрушенно воскликнул кто — то, невидимый ей и грубо выругался.

Она приподнялась на одно колено, не целясь, выстрелила. Ответная пуля не ударила, больно ужалила в грудь, насмерть…

Подавшись к земле, она коснулась ее белыми, ватными руками…

 

Глава Первая.

Первый акт многоактной пьесы.

 

Среда. В лето 7436 года, месяца мая в 3 — й день (3 — е мая 1928 года). Отдание Преполовения, Глас четвертый.

Минская губерния. Свенцяны. Городская больница.

 

Старенький «унион», миновав гостиницу с выцветшей  вывеской «Европа» на облезлом фасаде, повернул направо и, попетляв по узеньким, кривым улочкам, въехал во двор городской больницы. Из автомобиля Дмитрий Филиппович Дрозд — Бонячевский вышел тяжело опираясь на вычурную трость, покряхтывая.

Колено болело теперь постоянно, с прошлой недели. Болело пугающе — нудно, неприятно. Обычно устранить боль с воспалением Дрозд — Бонячевскому помогала растирка на спирту, основу которой составлял горький перец. Надо было взять чайную ложку с сабельником, эту траву залить стаканом кипящей воды, и настаивать несколько часов. Еще можно было мелко натереть картошку, смешать ее с корневой частью хрена. Еще — смешать равные пропорции горчичного порошка с медом, содой. Накладывать компресс на пораженный участок на ночь…

Всевозможными народными рецептами его от души снабжала квартирная хозяйка, женщина милая, чуткая, но несколько старомодная, все время надеявшаяся на русский авось, и большая любительница послушать «радио» — конусный бумажный диффузор, укреплённый на металлических держателях, совмещённый с электромагнитным механизмом. Его все называли просто «радио», хотя это было неправильно. Настоящее радио, то есть ламповый вещательный приемник, не был большой редкостью, и при желании Дмитрий Филиппович мог бы его приобрести за небольшие деньги, но постоянно откладывал покупку. Массовая модель громкоговорителя проводного вещания его устраивала. Электрического сигнала, поступающего по проводам, было достаточно — квартирная хозяйка целыми днями могла слушать новостные программы, репортажи со всевозможных спортивных соревнований, концертные записи, радиоспектакли…

Войдя в здание, Дрозд — Бонячевский медленно миновал холодный, пропахший карболкой коридор. Он прекрасно здесь ориентировался, его башмаки уверенно постукивали на поворотах, без малейших колебаний выбирая нужное направление. Дмитрий Филиппович лишь на мгновение остановился перед мрачной обшарпанной дверью с табличкой «Анатомическая».

Это оказалась просторная комната, в которой хорошенькая молодая женщина с безучастным видом печатала на «ремингтоне». Дрозд — Бонячевский застыл в двух шагах от стола, ожидающе склонив красивую голову с крепким затылком. Карие, с приметной горячинкой, глаза на мгновение метнулись в сторону легкого женского платья с глубоким вырезом, отороченным каймой дорогих брюссельских кружев.

Рядом, с пачкой карточек в руке перед открытым шкафом — картотекой стоял какой — то  мужчина, выше среднего роста, холеный, в ладно сидящем цивильном пальто. Возле уха у него был аккуратный пробор, расчесанный волосок к волоску. Дрозд — Бонячевский мгновенно определил, что это окружной судебный следователь и безучастно втянул носом воздух. От мужчины приятно пахло одеколоном марки «Соваж».

В свою очередь и судебный следователь, мельком взглянув на вошедшего, подумал, что в анатомическую заявился агент Департамента Государственной Охраны*, прибывший не иначе как из самого Минска.

Агент Департамента Государственной Охраны производил приятное впечатление. Лицо его, плохо выбритое, покрывали складки. Лет тридцать пять — тридцать семь, должно быть. Костюм строгий. Заметная хромота и наличие самшитовой трости невольно внушали смутное уважение и понимание того обстоятельства, что ногу ему не в трамвае отдавили. Тем не менее, хоть на первый взгляд судебный следователь оценил департаментского как человека симпатичного, вполне толкового и компетентного, посмотрел он на него настороженно. Собственно говоря, эта политическая полиция, занимающаяся всякими смутьянами, провокаторами и распространителями подрывной литературы, что звучит спервоначалу весьма внушительно, на деле причиняла страдания невинным людям, поэтому особой симпатии у судебного следователя она не вызывала. Господа из Гохрана держались так, будто все, кроме них, легкомысленные верхогляды, и потому позволяли себе крайне высокомерный тон и беспардонное любопытство.

-Вы, вероятно, из Департа…? — начал было судебный следователь и осекся на полуслове, вошедший мужчина коротко и выразительно кивнул.

-Генерал Дрозд — Бонячевский. — не отрекомендовался, а буркнул агент, который оказался и не агент вовсе, а генерал, департаментский…

Судебный следователь, со спокойным добрым лицом, на котором отложился отпечаток немалого жизненного опыта, коротко кашлянул. Печатавшая на машинке женщина подняла глаза. В ее взгляде не было и намека ни на одеколон, ни на внезапно появившегося в помещении человека, была только легкая задумчивость, от которой над правой бровью, у самой переносицы, появилась нежная ямочка. Следователь кашлянул еще раз, и тогда женщина улыбнулась, обнажив на мгновение зубы, слишком крупные, поднялась с места, представив на обозрение хрупкую фигурку и тонкие ноги, привычным движением одернула платье. Генерал Дрозд — Бонячевский отметил про себя, что она хороша собой.

-Проходите за мной. — сказала она и в голосе ее просквозило равнодушие: человек пришел сюда по заурядному, лишенному особого драматизма поводу. Следователю, исторгающему стойкий аромат «Соважа», она кивнула головой. — И вы тоже.

Следователь пошел вслед за женщиной через длинный коридор со множеством дверей, насыщенный ароматом карболки и формалина. Следом за ними неуклюже топал генерал с тростью. В прозекторской судебный следователь невольно сощурился — в глаза ударил резко свет дневных ламп, ослепительно — яркий и холодный…

…От тела на прозекторском столе пахло дешевой галантереей и, неожиданно, чистыми волосами. На лице трупа — девушки лет двадцати пяти, застыло сосредоточенное выражение.

-Вы, Михаил Францевич, сегодня выглядите на сто рублей. — пошутил прозектор*, обращаясь к судебному следователю. — В чем причина такой веселости?

Наодеколоненный следователь неопределенно хмыкнул, равнодушно глянул на паталогоанатома: он уже давно знал его и научился безошибочно определять состояние: всегда глаза выдавали. Известно было, что для прозектора в жизни не было большей радости, чем видеть свою жену, смотреть, как она управляется с домашними делами, а когда, вернувшись домой позже обычного, заставал ее в постели — румяную, разогретую, с рыжими распущенными на белоснежной подушке волосами, он просто возносился на небеса. Кобелиный восторг читался на его лице даже сейчас, в прозекторской.

-Ошибаетесь вы про веселость. Веселого мало. — следователь кивнул на мертвое тело девушки, лежавшее на прозекторском столе, в коротенькой грязноватой ночной рубашке, из — под которой проглядывали соски крохотных девичьих грудей.

-Вот, еще одна жертва будущей революции. — сказал прозектор равнодушно. — Все захотели поиграть в революцию, не так ли? Кажется, это сейчас модно у просвещенных особ и даже дамам либеральные слова головы нынче кружат. А иным — до смерти. Вы знаете, что в конце прошлого века к экстремистам все более охотно стали примыкать женщины?

-Почему вы решили, что женщина, лежащая на столе непременно экстремистка?  — спросил Дрозд —  Бонячевский, разглядывая одежду и вещи, найденные у убитой.

Перед ним, на небольшом столике, лежали неряшливая стопка одежды и нижнего белья, еще пахнущий порохом маузер, брелок с ключом, несколько сильно измятых листков бумаги, железнодорожный билет, немного мелочи из маленького дамского ридикюля, сам ридикюль, забавного вида серебряный портсигар, набитый папиросами, две смятые трехрублевки и половинка картонного вкладыша от папиросной коробки, из серии «Оружие Британской империи». Листки бумаги генерал небрежным жестом сунул в карман своего пиджака.

-А что, с маузером в кармане и половинкой вкладыша от папиросной коробки, устроившая перестрелку, она по — вашему сильно смахивает на примерную домохозяйку? — усмехнулся прозектор.

-Бывает и конь о четырех ногах спотыкается. — возразил судебный следователь.

-Намекаете, что и я ошибаюсь? Что ж, давайте будем исходить из этой народной мудрости. — покладисто ответил прозектор. — Но не думаю, что сможете мне сейчас доказать, будто человеческой природе свойственны минутные заблуждения. Тут впору утверждать обратное, не будем с вами кривить душой и полагать случившееся с этой девушкой совершенно случайным фактом. Оно далеко не случайно, да — с…Надеюсь мы с вами поймем друг друга. Культурные и образованные люди всегда говорят на одном языке. Так вот, об экстремистках…В основном это были представительницы высшего и среднего класса. Не только в России, такова была общая тенденция, в Европе тоже…

-Отчего? — безо всякого интереса в голосе отозвался следователь.

-Стремление к самоутверждению. Эмансипе, как говорят французы. Женщинам все труднее было оставаться дома, доступ к высшему образованию был не то, чтобы доступен, но несколько ограничен. Да и в политической жизни мест для них было мало, не у всех имелись возможности реализовать свой интеллектуальный потенциал. Все это приводило женщин в ряды радикалов, где среди соратников — мужчин они встречали большее уважение, чем в любых традиционных и законопослушных слоях общества. Таким образом, женщинам предоставлялись широкие возможности самоутверждения путем участия в подпольных организациях и сопряженных с опасностью действиях. К тому же, не забудьте также и о русском парадоксе. —  глуховатый, хорошо отрепетированный баритон патологоанатома невольно успокаивал.

-Что за парадокс? — следователь вскинул голову, и глаза его ожидающе застыли на лице прозектора, явно поощряя к откровенности.

-Женщины были готовы жертвовать собой ради своих убеждений, как бы проецируя православный идеал женщины — мученицы. На более чем светскую область — в сферу политического радикализма. — пояснил прозектор.

-А как быть в таком случае с еврейками? — спросил Дрозд — Бонячевский и хорошо выбритые щеки его взялись неровными пятнами. — Чуть не половина революционерок —  еврейки.

-Их готовность к терроризму можно частично объяснить тем, что приходя к радикалам, они порывают со своими семьями и культурными традициями на более глубоком уровне, чем мужчины. — ответил прозектор, мягко и вкрадчиво улыбаясь: вкрадчивая улыбка не шла к породистому, исполненному достоинства лицу, и это противоречие отчего — то отчетливо заметили и агент и судебный  следователь. — Вступая в революционно — радикалистские движения, еврейская девушка не только отрекалась от политических взглядов своих родителей, но и отвергала одну из фундаментальных основ еврейского общества — предписываемую ей традицией роль матери семейства.

-С достатком барышня. — задумчиво произнес следователь.

-Почему так думаете? — поинтересовался Дрозд — Бонячевский.

-Сапоги и пальто…

-Сапоги и пальто?

-Растоптанные сапоги заграничного, итальянского кроя, с ремешками и вырезами на голенищах. — пояснил следователь. — Общеизвестно, что итальянцы шьют разную обувь и у тамошних мануфактур, где тачают малыми партиями, вручную, есть свои секреты и свои патенты на пошив. В одном месте, к примеру, никогда не склеивают подошву — только сшивают каждый ее слой вручную, в пятьсот стежков. В другом месте используют кожу экзотических животных, древесину, солому. На изготовление одной пары может уйти до полутора месяцев, но в результате — красота, удобство, качество…Теперь о пальто — оно двубортное, парижской моды, знаете, такое, приталенное сильно…

-А копечное нижнее белье на убитой вы как объясните? — спросил генерал, ощупывая одежду девицы.

-Запишем пока в загадки.

-Дайте скальпель. — попросил вдруг департаментский генерал, держа в руках юбку убитой.

Он сноровисто взрезал нижний шов на юбке и аккуратно, едва касаясь указательным и большим пальцами правой руки вытянул на свет божий кусочек, размером не больше почтовой марки, плотноватой бумаги.

-Шелковка*. — пробормотал он, ни к кому не обращаясь и убрал листик бумаги в карман.

-Ни одной папироски не скурила. — удивился следователь, разглядывая так и эдак портсигар. — Странно…Берегла, выходит, папиросочки. А почему берегла? Есть вопрос. Может некурящая?

-Некурящий человек папиросы таскать не станет. А она курящая. Пальцы на руках зажелтевшие. Курила много и часто. — сказал генерал.

Осмотр портсигара позволил обнаружить в одной из папирос туго скатанную записку. Генерал осторожно развернул прозрачную бумажку:

-Да тут целое послание…Чуете, чем пахнет? — тихо спросил Дрозд — Бонячевский обращаясь к следователю. — Заговором пахнет…Стало быть, делом государевой безопасности…

— Ладно, доктор, приступайте. — сказал следователь и глянул на изящные колени убитой, обтянутые недешевыми, сильно испачканными и местами порванными, шелковыми чулками. — Сколько времени понадобится для полного патологоанатомического исследования?

-Вы будете присутствовать? — ровно и теперь уже совершенно бесстрастно, поинтересовался патологоанатом, деловито раскладывая инструменты: дуговую ножовку, металлический молоток с загнутой на конце ручкой, малые ампутационные ножи и прочее…

«Третья сила» .

— Что там у вас по плану? — спросил Дрозд — Бонячевский.

-Хм — м, по плану…Судебно — медицинское исследование в полном формате предполагает снятие с трупа одежды, наружный осмотр и вскрытие трех полостей: черепно — мозговой, грудной и брюшной. Помимо этого неизменно проводится исследование полости рта, области шеи, мышц и костей. При наружном осмотре тело умершей переворачивают на спину и живот, определяют степень окоченения и объем движений верхних и нижних конечностей в плечевых, локтевых, тазобедренных и коленных суставах…

-Увольте от подробностей. — генерал дернул бровью, поморщился и посмотрел в окно. Рассвет уже опалял окна, ночные тени отступали в углы, тишина таилась за дверью. — Пожалуй, подожду в конторе…Странно, отчего у нее такие чистые волосы?

=======================

Департамента Государственной Охраны* — Департамент Государственной Охраны Министерства Внутренних Дел, сокр. ДЕПО, разг. Гохран.

Шелковка* —  весьма тонкая крепкая бумага, которую можно свернуть, и вложить в чрезвычайно маленькое отверстие. Используется для передачи письменного, или так называемого физического секретного сообщения.

 

Среда. В лето 7436 года, месяца мая в 3 — й день (3 — е мая 1928 года). Отдание Преполовения, Глас четвертый.

Минская губерния. Свенцяны. Городская больница.

 

-Полагаю, вы не будете возражать, ежели я стану настаивать на том, чтобы дело сие закрыть и все бумаги мне передать? — спросил департаментский генерал, поигрывая в руке папироской.

-На всякий случай, напомню вам, что я, как должностное лицо, отношусь к судейскому корпусу со всеми  вытекающими отсюда гарантиями, связанными с моим официальным статусом. — сказал окружной следователь, хмурясь. — Производство следствия обо всех преступлениях и проступках, подлежащих юрисдикции судебных мест, отдано в ведение чиновников Министерства юстиции, каковыми и являются судебные следователи. Прежде всего, я имею в виду собственную независимость при осуществлении процессуальных полномочий. Причем тут Департамент Государственной Охраны МВД? Хотя дело пока носит предварительный характер, тем не менее, лучше мне четко сформулировать свою позицию. Мы тут, в провинции, совсем оскудели…Я могу показаться нравоучительным, э — э…

-Дрозд — Бонячевский. — подсказал департаментский.

-А имя — отчество, простите?

-Обойдемся без имен. — ответил генерал, рассматривая носки своих ботинок.

-Я могу показаться нравоучительным, господин генерал, но постараюсь избежать педантизма. Моя обязанность, как судебного следователя: допросить, выяснить ход событий, прилагая к этому все усилия. Если окажется, что поступки определяются государством как преступление, моя дальнейшая задача — возбудить дело в суде. Как того требует закон.

-И верно. Деятельность всякого человека имеет смысл, если он ставит перед собой какие — то цели и преследует их. И деятельность сообществ людей приобретает смысл и вообще становится деятельностью, если она определяется некой общей целью. Вы человек способный, хотя и увлекающийся. — усмехнулся генерал из Гохрана. — Посему, прошу не увлекаться. Живем — то в России и по старинке все еще продолжаем оказывать почти безграничное доверие действиям МВД по производству дознаний. Прекрасно же знаете, что  при неизбежных столкновениях судебных следователей с полицейскими чиновниками министерство юстиции решительно станет на защиту полиции в ущерб достоинству следственного института. Прошу, не забывайте об этом.

-Не забываю. Жизнь так устроена, что целесообразность и необходимость принимаемого решения не обязательно совпадают с его порядочностью и справедливостью.

-Ну — ну, коли так. — покладисто кивнул генерал, вздохнул и поднял голову. — Вам, наверное, виднее…

-Другого выхода нет. — сказал судебный следователь и заметив сомнение в глазах департаментского генерала, поспешно добавил. — И дело нечисто.

-И попахивает политикой. — добавил промежду прочим департаментский генерал и закурил папиросу.

-Догадываюсь. В политике я ни бельмеса не смыслю и не желаю смыслить.

-Это стыдно.

Судебный следователь глянул на департаментского генерала презрительно:

-У меня есть один знакомый…так, поросенок. Встретил меня давеча на улице, и дышит на меня дымом, пристает: «Чувствуешь, что я курю, чувствуешь?». Я говорю: «Табак». — «Да, впрочем, — говорит, — разве ты смыслишь что — нибудь в сигарах». Я говорю: «Дурак», говорю.

-Что вы говорите?

-То и говорю. В политике я не смыслю, и смыслить не желаю…Раз у людей избыток времени, потому что нет нужды работать, то они скучают. Скука — мать развлечений, а политика — развлечение. Я стараюсь держать от таких дел подальше.

-Вы кончили?

-Нет. Не кончил. — сказал судебный следователь сердито. — Как все, так и политика специализируется, и появляются специалисты — политики: буффоны и шуты всех разновидностей. Человек, сделавший своей специальностью политику, в моих глазах низменный человек. Каждому грибу хочется в своих глазах быть пальмой.

-Вот и прекрасно, что мы с вами так быстро договорились. Хотя, не скрою, мне рекомендовали вас как человека немного упрямого.

-Даже так? Успели и рекомендации обо мне выслушать?

-Ничего предосудительного, можете не волноваться. Так, упомянули, промежду прочим, что вы частенько отпускаете пренебрежительные шутки о «секретных агентах». И протоколы осмотра места происшествия зачастую составляете феноменально.

-Что?

-Я говорю, что формулируете бесподобно: «Обнаружен труп мужчины средних лет со множественными поражениями. Одна рана величиной с гривенник, другая с пятиалтынный, а всего ран на рубль двадцать». Это феноменально, я не удержался, сделал копию, будет чем друзей и начальство развеселить.

-Послушайте…

-Понимаю, скучно вам здесь, в провинции…Понимаю…Но я уверен, что вы с готовностью согласитесь прикрыть дело, а расследование объявить исчерпывающим. Одним словом, от вас требуется составить отчет, как вы это умеете. Без литературных витиеватостей, превращающих многословный нескладный рассказ в содержательную прозу, а лаконично. Приготовьте короткую, бледную отписку. Не надо многостраничности, явных и скрытых намеков, оговорок и туманных перспектив, не надо адвокатского красноречия и внушения начальству определенной линии поведения. Вы меня поняли? Не лезьте в бутылку. У вас будут достаточные основания и законный повод начать предварительное следствие, но здесь требуется соблюсти формальность и сделать так, как об этом попросят.

-На практике это означает, что предстоит выполнить уйму изнурительной работы.

-Я не собираюсь пичкать вас всякой там чепухой о государстве, об обществе, которые нуждаются в защите, о долге перед престолом и родиной и так далее — это все детские байки. Тем паче, что и судья вам кое — что успел разъяснить.

-Ценю, что вы играете в открытую. — окружной судебный следователь изучающе посмотрел на департаментского.

-Люблю, когда никаких иллюзий.  — сказал Дрозд — Бонячевский. — Я вообще стараюсь придерживаться золотого правила этики, которое звучит, как: «Поступай с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой». Однако напомню, на всякий случай, что  в правиле сем есть исключения: нет смысла продолжать поступать так с теми, кто не проявляет подобных качеств в ответ. Все предельно ясно. Принимаете такое?

-Да.

-Соответствующий циркуляр вы получите в самое ближайшее время. — сказал департаментский генерал с неподдельной симпатией в голосе. — Закроете дело и просто уйдете со сцены. И пожалуйста, будьте осторожны, не распускайте язык. Я буду вам очень признателен, если вы воздержитесь от каких — либо комментариев и пространных рассуждений на тему случившегося. Впрочем, проинформировать начальство все же придется — в каких пределах, на ваше усмотрение. Отчета, думаю, хватит.

Он посмотрел на папиросу, будто ожидая от нее ответа.

-Отлично.  — хмыкнул следователь. — Прошу прощения, вы к нам с подобного рода указаниями от МВД прибыли прямо из Минска? Я вас что — то не встречал и не слышал о вас.

-И верно, что не могли слышать. Из Москвы я прибыл.

-Из Москвы? Поездом?

-Аэропланом. — департаментский генерал пожал плечами.

-Кажется, вы говорили о закрытии дела, и я почти согласился это сделать.  Я, честно говоря, вовсе не против, коль начальство прикажет, препятствий чинить не стану. — сказал судебный следователь.

-Постарайтесь по делу не давать газетчикам никакой информации. — сказал департаментский генерал.

-А что может интересовать прессу?

-Обычный вопрос всех искателей дешевых сенсаций.

-Для нашей глуши любой чих — событие.

-Вот и не простужайтесь, чтобы не дунуло могильным ветерком. И вот еще что…Я человек мягкий, вы это, наверное поняли. Однако ошибочно думать, что мягкий человек не сможет садануть вас доскою…

 

Среда. В лето 7436 года, месяца мая в 3 — й день (3 — е мая 1928 года). Отдание Преполовения, Глас четвертый

Минская губерния. Свенцяны. Свенцянский пограничный пункт.

 

-Ну, господин генерал, долго едете. — без всякого почтения сказал заведующий местным пограничным пунктом Карл Иванович Петерс, даже не поздоровавшись с Дрозд — Бонячевским, а лишь сухо кивнув ему головой. — Таперича явились вы, и эк, как обрадовали! В Свенцянах с умным человеком разве раз в год удается поговорить, да и то в високосный, а нынче набежало…Следователя окружного уже лицезрели? Эх, красота подвалила! Шляпа всегда набекрень, бакенбарды на плечах, ноздри как у селедки. Эффектный  служака, да к тому же серцеед — горничные все от него без ума.

-И не разберешь, хвалите вы или смеетесь. — осторожно ответил генерал.

-Да где же смех? Я всегда от души говорю: что на уме, то и на языке у меня. Я человек простой.

Петерс выставил на служебный стол маленький ящичек с напитками в небольших пузатых бутылочках — графинчиках, наполненных разноцветными напитками. Тут же присутствовали серебряные рюмашки чуть побольше наперстка.

-С чего начнем, гость дорогой, с зубровки или с рябиновой? Мы тут старые: с зубровки с родной все начинают!

-Попрошу, пожалуй, рябиновой.

-Дамской? Охо — хо! Портится свет, как я вижу!

Налил, однако, рябиновой, сам выпил, крякнул и перешел к делу:

-Дело политическое — это ясно. Иначе зачем бы вы в нашу тмутаракань явились?

-Не скрою — дело действительно политическое. — ответил Дрозд — Бонячевский и вздохнул. — Известно, что в России все тайно, но ничего — не секрет.

-Ведь я не занимаюсь политикой, я занимаюсь делами пограничными. — сказал Петерс. — Это правда.

-Пограничные нарушения всяческого рода сродни болезни, не правда ли?  — спросил генерал. — Раз есть болезнь — должно быть и лекарству. Лекарство вещь почтенная, недуг врачует.

-Хоть и стар я, а заменить меня некем. — ответил Петерс слегка недоуменно, не понимая, к чему клонит заезжий генерал..

На его счету было немало громких задержаний. Он лично, с перестрелкой, «брал» титулованного налетчика князя Белосельского — Белозерского — сиятельный бандит вместе с очаровательной сообщницей производил грабежи зажиточной публики, и пытался уйти в Литву, захватив паровоз. Петерс задерживал биржевого маклера Берлиона, продавшего братьям Спиридовичам акции несуществующей антрацитовой компании. Петерс схватил фальшивомонетчика Шнейдера, имевшего в Москве пять подпольных типографий, печатавших деньги. Петерс взял бандита Зеленого, насиловавшего и убивавшего свои жертвы — на счету душегуба, любившего содрать кожу со спины, было тринадцать человек…Были еще немецкий бомбист Раух, бросивший бомбу в буфете кенигсбергского ипподрома после крупного проигрыша на тотализаторе, графиня Уварова, травившая горничных, изящный вор Ступин, цыган Мишка Бурнацэ, обманным путем завладевший драгоценностями на семьсот тысяч рублей, уйма контрабандистов…

-Я ведь к вам не с начальским кнутом пожаловал, пусть незримым, но весьма способствующим появлению должной ретивости.  — сказал Дрозд — Бонячевский, на лице которого сохранялось снисходительно — рассеянное выражение: такая метода похуже окрика язвит. — И не службу вашу подвергать ревизии.

-И слава Богу.

-Хотя не скрою — бумага соответствующая имеется. Роскошная бумага — веленевая, гладчайшая, в руки приятно взять. — сказал генерал. — И почерк дивный, буковка к буковке, нечасто встретишь теперь такую щегольскую писарскую умелость, все больше попадается в исходящих и входящих обезличенная машинопись.

-Итак, господин генерал, вас интересует убитая?

-Именно. Груза при ней не было?

-Вы имеете в виду контрабанду?

-Да.

-Не было. А должен быть груз? На всякий случай приказал я обложить «секретами» все почти населенные пункты в округе. Дороги и заставы накрепко перекрыты. Кое — где мои нукеры все верх дном перевернули, но похоже, все зря, нет никакой зацепки. Попытка с негодными средствами.

-Да, дело дрянь. С другой стороны, вы не бездействовали. За чрезмерное усердие, испокон ведется, никто не взыщет, пусть хоть оно, усердие это, во вред делу. — сказал департаментский генерал. — Ладно, давайте перейдем к обстоятельствам инцидента.

-Обстоятельства обычные. «Секрет» усмотрел, что женщина прошла полем к хутору Смакуйце, что в полуверсте от линии границы, и скрылась в сарае. Стражники нагрянули в сарай. Там — девица, на лице удивление и испуг, не поймешь чего больше, на вопросы отвечала впопад и невпопад: дескать местная, зовут Юргита, фамилия Адамкавичюс, лет семнадцать, хотя выглядела на все двадцать пять, такая — то и такая — то. Ну, просила пожалеть, что — то про мать старуху лепетала. На первый взгляд у нее просматривался вывих в мозгах. Улыбка блаженной. Стражнички мои маленько неопытные, им бы слегка ощупать бабу — она в пальто двубортном, парижской моды, знаете, таком, приталенном сильно…А под пальто — ствол. И калибр соответствующий, не для самостоятельной обороны от вечерних налетчиков, и не для субтильных барышень.

-Тут — то все, полагаю, и случилось?

-Паники с ее стороны не было. Сняла с головы шляпочку и ею нукеру моему в лицо, а после попыталась бежать — из сарая выскочила и в лес, к границе. Шум, однако, уж поднялся. А уж на ходу и маузер выпростала. Преследование было начато немедленно…

-И девицу шлепнули вполне себе благополучно?

-Не целоваться же с ней в губы, коль она из маузера шмаляет?

-Это тоже верно.

-Протелефонировали мне, я велел труп девицы доставить в Свенцяны. Допросил стражников, вызнал, что она им в сарае наговорила. Мне всего полчаса понадобилось, чтобы уличить девицу; доставили церковную книгу, а в книге этой — запись, удостоверяющая, что Юргита Адамкавичюс, дочь конторского служащего Эдвардаса Адамкавичюса, родилась третьего марта одна тысяча девятьсот одиннадцатого года; следовательно, ей от роду семнадцать лет, а никак не двадцать четыре года. Пролистал паспортную книжку. Фальшивка, само собой. Но исполнено недурно. Почти без боязни можно сдавать на прописку в полицейский участок, но отчего — то страничка, где должна быть отметка о прописке, чиста, девственно чиста…

-Это все?

-А что еще? Боюсь отнять у вас, господин генерал, слишком много времени, иначе я…

-Времени у нас много, потому что только половина пятого . — перебил Петерса департаментский генерал. — говорите со всяческой подробностью, я буду только рад. Ну, попалась вам птичка в клетку, неужто не пожелали выпотрошить ее? Это, ежели угодно, вопрос самолюбия.

-Я не тщеславный. Зачем мне чужой банк срывать? — улыбнулся Петерс. — Не ровен час — угроблю все, а дело не мое…Хуже нет чужие огрехи исправлять. А уж если свои, то и подавно. Тяжкий груз приходится взваливать на себя, это я знаю очень хорошо.

-Чайком не побалуете? — спросил генерал.

Петерс самолично принес и поставил на стол чайник. Дрозд — Бонячевский вытащил из пиджака смятые листки бумаги и стал  с ними колдовать над паром.

-Эге. — сказал Петерс. — При девице обнаружили?

-При нахождении у подозреваемого лица чистых листов бумаги следует, прежде всего, обработать их сухим паром. — пробормотал заученно генерал, продолжая манипуляции с паром. — Если для письма был использован лимонный сок, то написанное выступит четкими черными знаками. Так и есть…

Листками с проступившим текстом генерал помахал в воздухе и не глядя убрал обратно в карман.

-Так — то, господин Петерс. — сказал он, посмотрев на Карла Ивановича. — У меня противники посерьезнее все же; пусть с ними и возни побольше. Но тем выше и мне цена, когда удается одолеть их, наизнанку со всеми потрохами вывернуть и к ответу призвать.

 

Вторник. В лето 7436 года, месяца августа в 29 — й день (29 — е августа 1928 года). Седмица 15-я по Пятидесятнице, Глас пятый.

Минская губерния. Свенцяны. Свенцянский пограничный пункт.

 

…Карл Иванович Петерс изложил суть довольно бестолково, с массой не идущих к делу подробностей. Дрозд — Бонячевский чувствовал, что Петерс о чем — то умолчал, умышленно: пусть, мол, заезжий генерал покрутится, суетливую рьяность демонстрирует, хлеб свой отрабатывает, а у нас, как говорят хохлы,  — нема дурных.

И ушел из служебного кабинета вон, сославшись на то, что не хотел бы даже своим присутствием влиять на дальнейшее. Так и не понял Дрозд — Бонячевский, что у Петерса на донышке. Шут его знает…

Генерал занялся стражниками, теми, что обнаружили девицу в сарае, пытались ее задержать и в конце концов уконтрапупили ее.

Разговаривал с ними порознь; и что больше всего его насторожило — показывали все до смешного одно и тоже, ну просто слово в слово одно и тоже, в мелочах не расходились даже. Так не бывает; противоестественно, чтобы разные люди столь согласно все говорили, ни в одной мелочи, стервецы, не расходились. А почему сговорились? Какая цель? Стражники напирали на то, что девица была одна — уж не здесь ли разгадка?

Для более подробного разговора генерал оставил двоих объездчиков, Анучина и Зайца, чьи затравленные физиономии с бегающими глазками показались наиболее подозрительными.

Начал с одного, Зайца, того, что помоложе, посчитав, что этот окажется послабее другого, пожиже. Стражник — молодой бородатый парень с тяжелым лицом, тупыми скулами и неожиданно ясными, осмысленными глазами, на задаваемые генералом вопросы отвечал бойко, деловито, не терялся и высокого начальства не боялся нисколько, что Дрозд — Бонячевскому понравилось.

Спокойным, немного сочувственным тоном Дрозд — Бонячевский объяснил ему, что всех отдадут под суд. Но есть и спасение — сказать правду. Тогда можно и простить. Ведь вся жизнь впереди…

Молодой объездчик дрогнул, Дрозд — Бонячевский поднажал, мол, мне толку мало в тюрьме тебя вместе с остальными гноить, мне правда нужна.

Заяц «поплыл» — к хутору Смакуйце из Литвы прошли трое: два мужика и девица. Мужики по очереди тащили на спине мешок. Как зашли в сарай, объездчики за ними бросились всем гуртом, да шумно вышло — мужики оказались проворные, ушлые, вмиг кинулись к лесу, к границе, прыснули воробушками, а девица замешкалась, не успела уйти, мешок в сарае прятала. Сарай содержался в завидном порядке: бороны, соха, прочая крестьянская утварь — все стояло, лежало, висело на своих местах, явно раз и навсегда отведенных местах, чин — чинарем. Сторонний предмет, такой как мешок, битком набитый, бросился конечно же, в глаза сразу, при наитщательнейшем осмотре сарая, так что и шерстить во всякой щелке, да в уголках, не пришлось. А мешок, ну что ж, мешок, знамо дело, оказался набит контрабандой. Заяц, сам из местных, мешок предложил перепрятать, а после за вознаграждение отдать контрабандистам, благо, почти всех их он тут знал. Уговорил остальных. На том и порешили, да сговорились про двоих, убегших за кордон, молчать.

Генерал Дрозд — Бонячевский, добившись своего, однако не испытал особой радости: признание Зайца, пусть и важное само по себе, но от него, как говорится, ни жарко ни холодно — двое мужиков или один, какая, к черту, разница? Сколько б их ни было, а следов не оставили, исчезли за кордоном, может быть безвозвратно. Невелика пожива, что и говорить.

Выпроводив Зайца, генерал взялся за второго, Анучина. Порасспрашивал стражника поподробнее, попросил рассказать, как объездчики гуртом бросились сараюшку с контрабандистами приступом брать, и как напарник его, Заяц, тот что из местных, помешал задержать преступников. Анучин посопел с минуту (а лицо — то пятнами пошло, пятнами!), потом, собравшись с духом, выпалил, что Заяц, мразь такая, нарочно зашумел и в воздух пальнул, чтобы пришлых упредить. И еще…

-…Ну, литовка она, дамочка эта…

-Растолкуйте мне Анучин, отчего девица, смахивает, по — вашему, на литовку?

-Я же разговаривал с нею.

-Так, и что?

-По некоторым признакам я предположил, что…

-По каким признакам? — спросил генерал.

-Ну, скажем, в литовском языке аффрикаты парные по звонкости и глухости, твердости и мягкости, тогда как в русском — аффриката всегда мягкая и глухая. — ответил ему стражник. — Также вокализм в русском и литовском языках различается сильнее, чем консонантизм. Система гласных фонем в современном литовском языке больше и сильнее, чем в русском языке. Сильно отличается артикуляционная база русского и литовского вокализма.

-Вы, простите, не филолог часом, по образованию?

-Лингвист. Окончил двухлетние курсы. Занимался переводами, когда — то, давно уж… — стражник сделал легкий, почти незаметный вздох и улыбнулся, грустно, чему — то своему, потаенному.

-Извините, перебил вас, продолжайте, покорнейше прошу…

-Артикуляция русских гласных в общем характеризуется ненапряженностью, вялостью речевого аппарата, в результате чего многие русские гласные получают скользящий, дифтонгоидный характер.

-Какой? — спросил генерал.

-Дифтонгоидный характер…

…Отослав стражника, генерал посопел с минуту, лицо пятнами пошло, потом, собравшись видно, с духом, приказал вызвать Петерса.

-Что делать будем, Карл Иванович? — мягко спросил генерал, участливо глядя на Петерса. — Давно служите?

-Служу? — переспросил Петерс. — Всю жизнь.

Произнес он это без гордости, без горечи, без рисовки, просто констатируя факт, что человек, который и не представлял себе никакого другого состояния, кроме этого

-Как же тогда дошли до этого?

-Я хочу защищать нашу землю, а защищать можно только собственность, иначе не поймут — с…

-Эх, Карл Иванович…Благодарю за откровенность. Дело подсудное, одной отставкой за художества своих подчиненных не отделаетесь. Шутка ли — пособничество государевым преступникам,  бардак на пограничном пункте, не побоюсь слова — «окно» на кордоне распечатали — заходи, кто хочет. Прикажете показания стражников срочно перепечатывать на машинке и в конверт запечатывать? А вас — под арест отправлять?

Потом генерал стал названивать в Москву, через коммутатор связи в Минске. Петерса из кабинета не выпроваживал, и тот разговор телефонный слышал, но ничего, однако, не понял.

Закончив разговор, генерал буркнул Карлу Ивановичу:

-Вы, вот что: держитесь подальше от этого дела. С окружным следователем при надобности снеситесь, начальству своему рапорт подробный составьте, по сути вопроса выскажитесь, форму соблюдите. С Зайцем, пострелом местным, решите сами, и решите однозначно. Сегодня же.

 

Среда. В лето 7436 года, месяца мая в 3 — й день (3 — е мая 1928 года).

Отдание Преполовения, Глас четвертый.

Минская губерния. Свенцяны. Железнодорожный вокзал.

 

Генерал покинул пограничный пункт почти сразу, как они с Петерсом отвели в лес и пристрелили стражника Зайца. Стрелял Дрозд — Бонячевский, Петерс не смог, растерялся, старик. После вдвоем отволокли тело к железнодорожной насыпи. Место довольно болотистое, ельничек. Буквально в десятке саженей проходит шоссе и железнодорожная линия. Чтобы труп нашли быстро. Тело несчастного Зайца уложили лицом вниз, руки вытянули вдоль туловища. Огнестрельное ранение в затылок. Для антуража Дрозд — Бонячевский приложился: топором по лицу и лопатой по затылку убитого, для присутствия корки запекшейся крови.

-Удар тупым предметом? — спросил, профессионально быстро сориентировавшись, Петерс.

-Да, и очень сильный. Череп сзади будет деформирован. Но сразу станет очевидным, что убили его не здесь. Крови почти нет, так, накапало чуток, видимо, когда тащили. Да, имеется удар по лицу, нанесенный, очевидно, топором. Потом, уже мертвого, его будто бы били по голове обухом и еще чем — то плоским. С острыми краями.

-Лопатой, полагаю лопатой. — поднял палец Петерс. — Умысел налицо! Чтобы труп не опознали.

-Именно. Но личность вы установите довольно скоро. Опознаете.

Петерс взялся проводить генерала. В вокзале толпился народ, шумно и весело перекликались голоса, за буфетом шипел и плескался огромный самовар.

-И на том — все? — спросил Петерс.

-Отчего же все? Рапорт подайте, как положено, но не сразу. Замену вам найдут. Через месячишко — и в отставку. По — хорошему. Гребите в сторону. И еще…Первое: не считайте меня грязным палачом, не люблю. Я с вами в открытую, вы согласились с этим. Верно ведь?

-Согласился, хотя, честно говоря, не совсем понял, отчего вы так откровенны?

-Вы человек дела, склонны совершать поступки, нюансы улавливаете верно, к интригам равнодушны, устройством карьеры не занимаетесь и перед начальством зря не выпячиваетесь, до пенсиона годика два осталось. — ответил Дрозд — Бонячевский.

-Год.

-Хорошо, год до пенсии…Знаете, в Японии в стародавние времена назначался в году день удаления от скверны. Это такой синтоистский ритуал запретов. В эти дни не покидали свой дом, не принимали гостей, воздерживались от увеселений, не ели мяса, чтобы появиться перед богами «чистыми от скверны», или чтобы избежать беды. Вот и считайте себя избавленным от беды. Теперь второе: догадки свои отложите и сделайте так, как я вас прошу. Третье: в отношении убийцы слово «профессионал» не подходит.

-Это и ежу понятно. — усмехнулся Петерс. — Профессионал при любых условиях должен работать в одиночку. Если их двое, опасность провала многократно увеличивается. Партнер в таком деле — враг наипервейший.

-Вас я во враги не записываю, Карл Иванович. Выкармливать из вас ручного воробушка, которого так легко задавить, не собираюсь. Цените это.

-Обязательно.

-Вы спишете все на эксцесс какой — нибудь.  — сказал Дрозд — Бонячевский. — Что — то там контрабандное делили, какие — то типы счеты сводили, придумаете, верно? Это дело будет целиком в вашей компетенции. И тянуть с ним тоже не стоит, потому что оно ясно, как Божий день. Без волокиты дело  в архив, семье помощь материальную, установленного размера, похороны с музыкой и речь пронзительная, договорились?

-Да.

-Желаю вам успеха. — улыбнулся Дрозд — Бонячевский. На этот раз улыбка вышла вполне человеческая. — Вы уж расстарайтесь, Карл Иванович, не подведите себя и меня. Теперь все в ваших руках.

-Я понимаю…

-И запомните: стоять на высоте не всегда удобно и безопасно. — сказал Дрозд — Бонячевский. — Головокружение нередко оставляет радость развертывающихся далей. А если человек поднялся на верхотуру не для бескорыстного созерцания, а для работы, то ему угрожает вполне реальная опасность скатиться в пропасть…

 

Четверг. В лето 7436 года, месяца мая в 4 — й день (4 — е мая 1928 года). Седмица 5 — я по Пасхе, Глас четвертый.

Москва. Смоленский вокзал.

 

Пассажирский экспресс «Лиетува» подходил к Москве наполовину пустым. Давно миновали годы, когда он был набит битком. Теперь в нем всего восемь пульмановских вагонов, а поезд «Янтарь», ходивший до Мемеля, вовсе отменили прошлой осенью из — за недостатка пассажиров. И остановок в пути экспресс делал теперь меньше, чем раньше: Гудогай, Молодечно, Минск, Орша, Смоленск, Вязьма.

Перед отъездом Дрозд — Бонячевский выкроил время побродить по станции. Ему даже предложили купить что — нибудь из съестного на дорогу: в станционном буфете свободно продавался хлеб, картошка, прошлогодняя кислая капуста, зажелтевшее свиное сало. Он отказался.

…Соседом по купе оказался господин с тростью, литовец. Когда генерал вошел в купе, он вскочил со своего места и, несколько раз поклонившись, произнес, почему — то по — немецки: «Гутен абенд! Гутен абенд!». Да, он говорил и по — английски и по — немецки, он казался в восторге от попутчика и в купе установилась атмосфера взаимной благожелательности.

Сосед, проголодавшись, предложил генералу разделить с ним нехитрую трапезу, чтобы не ходить в вагон — ресторан. Дрозд — Бонячевский отказался, заказал проводнику чай. Литовец же занялся приготовлениями. В его саквояже оказался сверток, в котором содержалось такое обилие пищи, что рот генерала мгновенно наполнился слюной и он почувствовал голод: жареный цыпленок, кулебяка с мясом, целая гора всяких пирожков, кусок телятины, нарезанный ломтями, черный хлеб, крутые яйца, кусок масла, сахар, полголовки голландского сыра…

Не выдержав, генерал бросился в вагон — ресторан. Очень скоро он почувствовал себя отвратительно: в вагоне — ресторане его напоили водкой и чаем, покормили студнем, и он, страшно проголодавшийся, покорно глотал все, что подставляли. Теперь живот урчал, его изрядно мутило и подташнивало. Хотелось поскорее попасть домой.

…Генерал взглянул в окно вагона. «Русская земля»…«Россия, вот она, Россия»…А что Россия? Открытые поля, лежащие за вагонным окном, апрельское, все еще невысокое солнце, дымные дали, пустоватые перелески с проплешинами грязного снега, серые полустанки, ветер, толстые, невыразительные бабы в платках, с рыночными плетенками, полными пирожков, яиц, квашеной капусты, вареной картошки, пересыпанной укропом и картошки в мундире: отчего — то в России, в поезде, всех тянуло поесть, все брали с собой и раскладывали на холщовых или бумажных салфетках жареных или вареных кур, бруски баранины, колбасу, хлеб, огурцы, лук, помидоры, крестьянский овечий сыр, селедку в масле, грязно — розоватое сало, нарезанное ломтями и нарезанное столь тонко, что казалось прозрачным, бутылку «белоголовой» и выводки рюмок из небьющегося дородного стекла, вспорхнувших над столиками и лавками, над розовыми подушками, под цвет занавесок, закрывающих окна, и вставших там, где надлежало им быть, то и дело, при первой возможности, покупали на станциях крестьянскую снедь и ели, ели, без конца ели, хрустели, обгладывали, смаковали, чавкали, без конца пили чай, много чая, в стаканах в потемневших подстаканниках, пили водку с готовностью, чуть азартной, не очень соответствующей количеству выпитого, разливаемой подрагивающими руками. И над всем этим — запах ног, мокрого белья, жареного лука, опары, рассола, настоянного на укропе, и еще черт знает чего…

В мягком вагоне литовского поезда — почти Европа. Электричество, занавесочки, проводник разносит чай, правда, чай какой — то странный, кубанский, что ли, вместо сахара в литовском поезде дают по леденцу на стакан, билеты спрашивают, — в мягком редко, в плацкартном твердом, — сплошь. А так почти Европа. И кругом русские люди…

Русские люди — кочующие люди. Все время в дороге, в пути. Разноплеменный российский люд кочует, словно перелетная птица следует своим таинственным маршрутом. Ныряет русский мужик в поезд, чтобы вынырнуть на другом конце света, подальше от родных мест, от повинностей. Колесит без отдыху по России, добираясь до сказочных «вольных земель» в Урянхайском крае, в Трехречье, на Крайнем Востоке, оказывается на Алтае, на Аляске, в туркестанских землях, даже на голых горах Памира и в ущельях Сванетии…

…Свистки стали учащаться. Поезд подкатил к перрону и остановился. На перрон стали выходить люди. Одуряюще — протяжно просвистел свисток. Дрозд — Бонячевский стояла у окна и ждал, не встретит ли кто. Хотя, кому встречать — он никого о своем приезде не извещал. Он вышел из вагона последним, скользнул по перрону равнодушным взглядом, увидел как прямо на него неслись прелестные ножки в шелковых чулках, чуть позади — мужское котиковое полупальто и нервно подергивающееся пенснэ. Генерал чуть посторонился — проскочили мимо, к соседней площадке, кого — то встречая…Кого? А, того литовского господина с тростью. Того, что лопотал ему в купе что — то извиняющееся по — английски и предлагал папиросы, того, что оказался его соседом по купе, и предлагал разделить трапезу…Он бросил быстрый взгляд на литовца и поймал себя, неожиданно, на мысли, что прикидывает — с этим господином, дело было бы не так безнадежно…Улыбка евонная не приветливая, скованная. Настороженная улыбка. И оглядывался он несколько медленнее, чем полагается в таких случаях — голову вертел равномернее, так обычно не делают.

…Нависшие над привокзальной площадью громадные здания, купола, башни Лесного проспекта, — прозрачные, невесомые, загадочные, — завораживали и угнетали, манили ввысь и отбрасывали к земле, и было в них равнодушное превосходство камня, стекла, бетона и металла над человеком, над природой, загнанной во дворы и переулки.

На Смоленском вокзале, под огромным стеклянным навесом, дымили паровозы. Линия пригородов  тащила маленькие старомодные вагончики.

На путях дальнего  следования  стояли  пульмановские  составы,  со спальными и вагоном — рестораном. Пар клубами валил к железо — стеклянной крыше — на минуту  становилось похоже на баню. Носильщики катили вагонетки с вещами.

У решетки его остановил контролер, проверявший билеты. Расстегнув пальто, генерал не стал предъявлять служебный жетон, а достал и показал билет, и одновременно с этим почувствовал холод и страшную усталость.

Москва, как всегда, встречала и провожала привокзальным гомоном голодранцев, наперебой горланящих о жертвах социального каприза, весело и нагло требующих «пожертвований на трест нуждающихся», грохотом таксомоторов, треском пролеток, блеском церковных куполов, оживленными толпами на улицах и мелким дождем, оседающим, словно пыль, на крышах домов, на тротуарах и на спинах прохожих.

Встречала генерала на Смоленском вокзале помощница вице — директора Софья Петровна Борк — интеллигентного вида, немного плоскогрудая, ширококостная женщина неопределенного возраста. О помощнице Лопухина Дрозд — Бонячевский был наслышан. Ему был хорошо знаком подобный американизированный на русский лад тип референтов — секретарш, мода на которых была последние лет семь: насмерть стоять на страже интересов своих хозяев, быть преданной им как собака; такая, хоть пытай ее, не выдаст даже обеденного меню патрона.

Улыбка на лице Софьи Петровны мелькнула — и погасла.

-Я очень рада видеть вас, Дмитрий Филиппович. — сказала она.

-А уж я — то как рад…- пробормотал себе под нос Дрозд — Бонячевский.

-Что? — тотчас вскинулась секретарша.

-Рад лицезреть вас, сударыня, — постарался ответить как можно более учтивее он. — Машина где?

-На площади.

Он закурил, бросил на секретаршу рассеянный взгляд: девочка не очень простая, несколько раз он ловил себя на мысли, что она пытается казаться глупее, чем есть на самом деле, изображает из себя проституточку с претензиями…Умна, чрезвычайно умна…Так зачем вице — директор прислал встречать его на вокзал?

…В узком салоне автомобиля, чтобы не мешать генералу, Софья Петровна забилась в самый угол. Дрозд — Бонячевский сидел молча, будто чем — то недовольный (желудок крутило), низко опустив голову, покашливая (живот урчал), по старинному положив руки на трость. Он даже не заметил, когда Софья Петровна шепнула шофферу адрес, куда свернул автомобиль, большая часть пути проскользнула мимо его сознания и только отдельные, вырванные  картины запечатлелись в памяти: дама с раскрытым зонтиком, переходившая улицу, незнакомая, вся в огнях площадь, оборванец с букетом роз, сошедший с рельс трамвай и молчаливая толпа любопытных вокруг.

Чем дальше, тем таинственнее становились улицы. Зашуршал под шинами песок, нависли над дорогой голые ветки деревьев. Куда они ехали? Может в другой город? Может она хочет увезти его на край света?

-Что это? — удивленно спросил Дрозд — Бонячевский, качнувшись от толчка. Кругом ельник, сосны да песок…

Они остановились перед неярко освещенной террасой. Столики белели холодно и неприютно. В углу возвышалась баррикада из стульев.

-Ресторанчик довольно паршивый. — заметил генерал, тяжело, выбираясь из автомобиля. — Ну, сударыня, давайте руку….

Им навстречу выбежали суетливые, неприятные люди. Открывали перед ними двери, забегали со всех сторон, что — то почтительно спрашивали.

-Мы с вами будем есть.

-Есть? Я совсем не хочу есть. — Дрозд — Бонячевский протестующе замахал руками.

-Нельзя, а то они нас прогонят, а на улице дождь.

…Лопухин, сидевший в глубине террасы, был одет под рассеянного сибирского художника: в старомодном, теплом пиджаке, в черной папахе, в ботинках, с этюдником у ног, на шее гигантской бабочкой торчал необыкновенный по величине и яркости бант. Руки его слегка пахли краской, полупальто — дымом, папаха — табаком и дешевыми папиросами, и ещё какими — то забытыми бесполезными вещами. На кистях рук — следы плохо отмытой масляной краски. Роль художника вице — директор играл до конца, и надо сказать, визуально, со стороны глядя, она ему вполне удавалась.

-Рад видеть вас, генерал. Ваше лицо бодрит и от вашего облика так и веет оптимизмом. Стоит вам улыбнуться и весь мир улыбнется вместе с вами! Ежели бы я мог, запросто в стиле Василия Кандинского сей же час портретик изобразил. Получился бы «Портрет с тремя пятнами».

Князь Иван Алексеевич Лопухин обладал большой наблюдательностью, тонким юмором и умом, делавшим беседу с ним всегда интересной.

Лопухин был некрасив, на впалых плохо выбритых желто — бледных щеках и змеистой, тонкой верхней губе у него темнели реденькие темные волоски; большой плотоядный рот при разговоре всегда ощеривался, обнажая два ряда неровных крупных зубов; под серыми глазами всегда лежала синь. Сразу в нем чувствовался себялюбец до мозга костей и что — то хищническое. И он действительно, был большой хищник, волк по женской части. Женщины были его альфой и омегой, а его жизнь являлась сплошной охотой на них, циничной и откровенной. Что в нем было еще поразительно и неподражаемо, так это его мимический дар. Иногда посреди разговора он вдруг понуривал голову, скрещивал руки — и все уже хохотали: перед глазами стояла живая, тонко подмеченная карикатура того, о ком шла речь.

Лопухин был старшим сыном в старинной дворянской семье, одной из наиболее древних коренных русских фамилий. Лопухины вели свой род от полулегендарного косожского князя Редеди. Как и все такие семьи, Лопухины не могли похвастаться особенными богатствами. Но и к оскудевшим их причислить было трудно: Лопухины по — прежнему владели крупными наделами земли на Орловщине и Смоленщине. Не принадлежали Лопухины к «оскудевшим» и по уму, способностям, по воле к житейской борьбе. Все они были наделены большой долей честолюбия.

Иван Алексеевич Лопухин в двадцать два года окончил Московский университет и был зачислен на службу по ведомству министерства юстиции. Он быстро зашагал по карьерной лестнице. По своим университетским и личным связям Лопухин был близок к умеренно — либеральным кругам родовитой дворянской молодежи, но либеральные симпатии отнюдь не мешали ему свою карьеру делать на политических делах, наблюдать за производством которых приходилось в качестве представителя прокурорского надзора. В тридцать восемь лет Лопухин стал вице — директором Департамента Государственной Охраны, одного из важнейших учреждений министерства внутренних дел, вплотную подойдя к самым вершинам государственной власти. Перед ним, молодым, честолюбивым и амбициозным открывались заманчивые перспективы — прямой путь вел в кресло Директора…

Министр внутренних дел Ромодановский же, прожженный интриган и опытный царедворец, знал, что делал, когда брал в ближайшие помощники Директору Департамента молодого умеренно — либерального карьериста, одновременно — неразборчивого бабника и слишком по — аристократически брезгливого для грязной полицейской и сыскной работы: у подобных людей интересы карьеры всегда берут верх над всеми иными соображениями…

-Железнодорожная пища меня доконала. Вот и езди теперь простым пассажирским, а не курьерским.

-Вы, Дмитрий Филиппович, доверием у начальства пользуетесь, но только не в финансовом плане.  -полунасмешливо сказал Лопухин, когда генерал и Софья Петровна Борк уселись за столик. — Что, ждете разноса?

-Стечение обстоятельств. Роковое стечение обстоятельств.

-И нисколько не удивлены, что оказались здесь, а не в моем кабинете?

-Вероятно, такова необходимость?

-Да. Утро вечера мудренее, однако откладывать в  долгий ящик не стоит. Давайте, показывайте, что у вас за улов?

Дрозд — Бонячевский вручил вице — директору шелковку.

«Передайте друзьям: большая охота начнется в ближайшее время. Для вас сообщаем — опытные егеря наняты и скоро прибудут. Полученный от вас отчет обескураживает: сколько можно тянуть с этим? В конце мая к вам выезжает инструктор». — зачитал вице — директор. — Негусто. Что же…Надо будет на свежую голову пройтись по всему делу. От начала до конца.

Дрозд — Бонячевский кивнул.

-Сейчас наша задача — подумать над тем, как минусы обратить в плюсы. — властно сказал Лопухин. — Не надо форсировать события и до полного прояснения обстоятельств не станем устраивать самобичевания.

 

Глава Вторая.

Начинается работа.

 

Вторник. 17 — е июля 1928 — го года (4 — е июля 1928 — го года по русск.ст.)

Стокгольм. Юргарден.

 

Говарда Дорсея, уорент — офицера Квартирмейстерского корпуса армии САСШ, исполнявшего обязанности секретаря военного атташе северо — американской дипломатической миссии в Швеции, завербовали в прошлом, 1927 — м году, аккурат на «день Благодарения».

В американском посольстве в Стокгольме, накануне Дня Благодарения, объявился военный атташе из Варшавы. Вместо убывшего в Вашингтон, в двухмесячный отпуск, весельчака, «рубахи — парня» майора Уоллеса, взамен никого не прислали, а бразды управления аппаратом атташата в Швеции временно принял подполковник Симмз, военный атташе в Варшаве. Подполковник был фамильярен, развязен и всерьез полагал, что его присутствие в Восточной Европе вызвано необходимостью не столько представлять свою страну и вооруженные силы, сколько принимать меры по «укрощению зверей — славян и черных». К «черным» подполковник Симмз относил и евреев. В первый же час по прибытии в миссию он собрал весь аппарат атташата на совещание.

Когда в кабинет, в котором, вокруг подполковника рассаживались офицеры миссии, вошел Говард Дорсей, Симмз удивленно повел на него глазами, пренебрежительно кивнул и, наклонившись вперед, громко пробурчал:

-Разве у вас в миссии есть цветные? Мне кажется, что это не вызвано какой — либо дипломатической или военной необходимостью. Ему уже давно пора на плантации. Держите разве только в качестве шута для славян? Понимаю, но не одобряю…

Говард Дорсей грузно опустился на стул…Говард Дорсей был цветным. Негром. Сыном оклендского кузнеца. Он работал с семи лет, разносил газеты, был рабочим на сигарной фабрике, испытал тяжелую жизнь безработного. Он изъездил и прошел пешком почти все штаты Северной Америки. Призванный на военную службу, Говард попал в тяньцзинский батальон Корпуса морской пехоты, отличился во время вузунских событий 1924 — го года*, хорошо показал себя в Тяньцзине в качестве техника — специалиста по связи. Замеченный начальством, он получил нарукавного золотого орла* и вскоре был назначен на техническую должность при военном атташате американской дипломатической миссии в Мукдене, а затем — исполняющим обязанности технического специалиста аппарата военного атташе в Стокгольме. Жизнь, кажется, налаживалась, американская мечта — карьера и заработок, сбывалась (пусть и не в Америке, а в Швеции)…Говард  Дорсей любил военную службу и хотел всерьез сделать ее своей профессией. И вдруг — такой афронт от старого клуксера* Симмза…

«Третья сила» .

…На празднике «Дня Благодарения» Дорсея не было. Он в этот день был назначен вне очереди на дежурство. Сменившись вечером, Говард отправился в шведскую харчевню подле Кунгстрэдгордена*, крепко набрался и озверел — бросался на первых встречных, пудовыми кулаками бил жестоко, крепко ругаясь при этом. В конце концов, Дорсей обязательно нарвался бы на полицейских, если бы очередным первым встречным не оказался русский. Дорсей мгновенно отхватил хороших «pizduley». Русский малый, едва взглянул на побитого им негра в разорванных куртке и брюках, с залитым кровью лицом и сказал:

-Е, уэл, бой, ю гадыт.

-Хи гат ми. — мрачно ответил Говард Дорсей.

-Айл геч ю. — пообещал русский и засмеялся.

Засмеялся и Дорсей:

-Да, обстановка не самая подходящая, да и времени у нас  с тобой нет для обстоятельного разговора.

Эту фразу можно было расценивать по — разному — и как просто ничего не значащий ответ, и как действительно сожаление, что не удалось поговорить.

Русский продолжил «беседу по душам» с американцем, и надо сказать, довольно удачно. Разговор затянулся до утра, они сменили не меньше трех стокгольмских кабаков. Все остальное было делом пяти минут:

-Ничего не бойся, старина. Мы никого вызывать не будем. Но помни — теперь  ты будешь делать свою  работу и для  кого — то еще. А сам останешься в тени, призраком. Ты будешь снабжать меня хорошими  и полезными сведениями, а я буду тебе за них приплачивать. И не стану мешать тебе делать карьеру первого американского цветного генерала.

-Подполковник Симмз меня прибил. — равнодушно ответил Говард Дорсей. — Мне теперь надо готовить чемоданчик и убираться с военной службы.

-Твой подполковник Симмз скоро уберется отсюда. А ты, старина, пока сиди ровно, поменьше показывайся Симмзу на глаза и делай все так, чтобы у твоего ку — клукс — клановского подполковника чесались руки, а он ничего не смог сделать по формально — канцелярским причинам, то бишь, не мог бы отправить тебя в отставку…Ты хороший специалист, ты варишься в дипломатическом котле достаточно давно, хорошо знаешь местные реалии, без твоих услуг Америка, конечно, может обойтись, но не здесь и не сейчас — время нынче такое, что вашим правящим кругам не до жиру, на всем приходится экономить. Да что я тебе рассказываю, ты и сам это прекрасно знаешь…

Все вышло так, как и говорил русский. Говард Дорсей два дня отлеживался в своей комнате, в посольстве, не показывая подполковнику свою черную, побитую физиономию, а вернувшись к исполнению своих служебных обязанностей, уже не нашел в миссии военного атташе Симмза — тот, помимо того, что любил «заложить за воротник» не дожидаясь «адмиральского часа»*, умудрился за столь короткий срок нажить себе врагов буквально везде в посольстве, успел нахамить консулу, рассориться с советником посла и, отозванный телеграммой, отправился в Варшаву. До возвращения «рубахи — парня» Уоллеса подполковник Симмз больше так и не появился в Стокгольме, чему все в посольстве и в аппарате военного атташе были несказанно рады. А уж с Уоллесом Говард Дорсей успел сработаться…Вообще, майор Уоллес был «находкой для шпиона» — секретные и конфиденциальные документы им обрабатывались бесцеремонно. В его офисе ящики с бумагами терялись, находились, возвращались поздно, в неожиданный момент. Некоторые секретные документы просто лежали повсюду в его кабинете, некоторые даже хранили пятна от коктейльных бокалов. Один раз Говард Дорсей умудрился получить от своего босса,  «ошарашенного» хорошей шведской   пикантной вечеринкой с «клубничкой» и не имевшего сил подняться с постели, приказ — отвезти несколько пакетов с официальными документами в посольство, среди которых оказался конверт с пикантными фотографиями участников и участниц оргий в одном закрытом стокгольмском клубе. Совокуплялись там жадно и непристойно. Говард Дорсей в течение трех часов терпеливо высиживал на конспиративной квартире в Юргардене, в ожидании, пока русские тщательно сфотографируют бумаги…

=======================

во время вузунских событий 1924 — го года* — антиамериканские беспорядки в Вузуне, вспыхнувшие после очередного инцидента между американским морскими пехотинцами и местными жителями, в ходе которых несколько китайцев были убиты, а среди морских пехотинцев имелись раненные.

Получил нарукавного золотого орла* — нарукавная нашивка «писарского» уорент — офицера в виде золотого орла*. Армейские полевые писари и полевые писари (Квартирмейстерский корпус) официально были превращены в уоррент — офицеров на основании Акта Конгресса от 4 июня 1920 года, и введены в армию Бюллетенем номер 25 Минобороны США от 9 — го июня 1920 — го года. «Писарские» уоррент — офицеры получили свой нарукавный знак различия 12 мая 1921 года.

от старого клуксера* Симмза… — член организации Ку — Клукс-Клан.

Кунгстрэдгорден (шведск. — Kungsträdgården, «Королевский сад») — парк в центре Стокгольма.

не дожидаясь «адмиральского часа»* — «Адмиральский час» — устаревшее русское шуточное выражение (фразеологизм), означающее «полдень как время для завтрака или раннего обеда», в том числе с выпивкой. Фразой «адмиральский час наступил» или «…прошёл» могут сообщать о своём желании выпить рюмку водки.

 

 

Глава Вторая.

Начинается работа.

Вторник. В лето 7436 года, месяца августа в 29 — й день (29 — е августа 1928 года). Седмица 15-я по Пятидесятнице, Глас пятый.

Москва. Малый Гнездниковский переулок.

 

Ночь с понедельника на вторник ловчий*, а по — военному ежели, то подполковник, Виктор Николаевич Татищев, исполнявший должность заведующего «английским столом» Четвертого отделения Департамента Государственной Охраны*, секретного, осуществлявшего контршпионаж против разведок и спецслужб иностранных государств, а также наблюдение за иностранными представительствами и надзор за иностранными подданными на всей территории Российского государства, вынужденно провел на службе. Дежурил по отделению. Новшество сие завел вице — директор Департамента Лопухин, поскольку считал, что время ныне было непростое. Беспокойное и тревожное время.

В то лето над Москвой висели тучи. Холодный туман, гонимый на Европу и Россию от ирландских и британских берегов сменялся дыханием жаркого североафриканского ветра. Эти резкие смены погоды раздражали нервы людей, и без того взвинченные политической обстановкой. Непрекращающиеся политические кризисы во Франции и Германии, грандиозные маневры итальянского флота в Восточном Средиземноморье, привлекали к себе не меньшее внимание мировой общественности, чем вскрывшиеся финансовые махинации цюрихских банков и ситуация в Рейнской области.

Третьего дня злоумышленники проникли в квартиру оппозиционно настроенного депутата Земского Собора Лымарева, с парадного входа, ночью, когда хозяева съехали на выходные за город. В трех комнатах все перерыли, замки были взломаны, однако почти ничего не исчезло, если не считать кое — каких документов, мелких предметов и американского купального халата. Это и удивляло, потому, что воры имели возможность выкрасть вещи более ценные, находившиеся в этих же комнатах. Полицейские чины были догадливы и сокрушили депутата своими упрямыми догадками:

-У ваших воров видать очень хорошие резоны были. Очень! Чай, вы в оппозиции, как выражаются, режиму? Личность известная? В Земском Соборе речи всякие говорите? И все с документами, все с изобличениями! А документы — разные. Не то интересно, откель вы их достали, а кто взял. И что взяли. Ну, понятно? Бумажки искали и нашли — вот потому и замки во всех ящиках и шкафах взломаны. Денег не взяли, да на что им деньги?! Мелочишку и халатик прихватили нарочно — замести следы, симуляция одна, да и только!

«Третья сила» .

Депутат, понятное дело, пробовал возражать, мол, воры испугались популярного политика от оппозиции, но полицейские чины были непреклонны в своих суждениях, добродушной и мягкой иронии Лымарева не принимали. И стало быть, следовало теперь же выяснить, что за документы. Но депутат отмалчивался, ссылаясь на  свою депутатскую неприкосновенность и пустяшность похищенных бумаг — так мол, партийная переписка и внутрифракционное обсуждение повестки дня…

Нравы? Нравы. Ну и нравы! Ну и система! Что позволяют себе делать с ним — народным представителем, известным общественным деятелем. Боже мой, что делается в России?! Больно за Россию! Стыдно за условия русской жизни!

А накануне, в понедельник вечером, в Москве, как стало модно говорить, Четвертое отделение «литернуло»* очередного иностранного шпиона. Третий секретарь посольства Венгрии в России Ференц Пете часов около семи вечера накинул на летнюю рубашку пиджачок попроще, натянул штаны с матросским клапаном и голубоватые парусиновые туфли, и отправился в Кунцево, на встречу, которая должна была стать крупным успехом в его карьере кадрового сотрудника венгерской политической полиции. Ведь в ходе этой встречи с информатором, он должен был получить переснятые криптографические материалы из чешской дипломатической миссии,  окончательно закрепить вербовку «помощника», передать ему крупную сумму денег и инструкции по связи.

Венгров Татищеву было жалко. Это был уже второй их серьезный прокол. Зимой произошел курьезный инцидент с ранее «подаренной» немцам руководителем криптографической службы венгерского генерального штаба копией турецкого дипломатического кода, который германские ловкачи, через клуб эсперантистов, тотчас продали венграм в Москве как собственное достижение. Когда в Будапеште венгерские разведчики решили похвастаться своими успехами перед военными криптографами, неприглядная история вскрылась и стала причиной немалого скандала. Венгерский резидент публично отхлестал своего немецкого коллегу по лицу в московском ресторане и позднее по — тихому был выдворен за пределы державы.

На «расчехленного» шпиона в Кунцево никто из Департамента не приехал посмотреть. Событие подобного рода уже стало обыденностью. Экая невидаль, шпиона поймали…А ведь шпион Пете придавал грядущей встрече большое значение и экипировался соответствующе: пара париков, чтобы, изменив внешность, оторваться от возможного наружного наблюдения, очки. Хозяйственный венгр даже компас прихватил с собой. И каково же было его разочарование, когда выяснилось, что все эти детективные ухищрения оказались совершенно напрасными. Горе — дипломата схватили на месте встречи поздним вечером, причем задержание прошло жестко, шпиона приземлили мордой в булыжную мостовую и заломили руки. Светлый косматый паричок напрочь слетел с лысеющей головы венгра.

Ловчий Татищев был единственным относительно высоким чином Департамента, который выехал в полицейский участок в Кунцеве и присутствовал при исполнении процедуры официального разбирательства: после задержания Пете, обыска и краткой беседы с ним, совместно с представителями внешнеполитического ведомства известил венгерское посольство, проследил за оформлением соответствующего протокола и прочих положенных в подобном случае бумаг, дождался приезда венгерского консула и передал ему Пете, хлюпающего расквашенным носом. Венгру Татищев искренне посочувствовал, передал в качестве утешительного подарка бутылку выдержанного армянского коньяка и выкурил с консулом по сигаре, после чего, уже посередь ночи, вернулся к себе в Малый Гнездниковский, где располагался «английский стол», призванный осуществлять постоянное наблюдение за британской дипломатической миссией и проводить контрразведывательные мероприятия против резидентуры «Интеллидженс Сервис» в Москве..

По странной иронии судьбы «английский стол» Четвертого отделения Департамента, «курирующий» практически непрерывно дипломатов английского Питбуля, одного из главных недоброжелателей России, обходился невеликим числом сотрудников. А работы было немало. На каждого англичанина было открыто дело, куда заносился его возраст, род занятий, должностные обязанности, виды деятельности и возможная роль в секретной службе. Дело пополнялось сведениями от агентуры и наружного наблюдения, фиксировалось все: так, например, вызывали интерес недавно прибывшие в посольство сотрудники среднего звена, которых регулярно видели за обедом со старшими дипломатами, что могло быть признаком принадлежности к разведке. Отмечались места, где совершали покупки жены дипломатов, места, которые они посещают. В дело вносились сведения о служебных и личных поездках на спортивные и светские мероприятия, об осмотре достопримечательностей, о занятиях вне службы.  Что ел, что пил, где и с кем спал, чем болел, какие сигары курил, какое имел пристрастие, тайное или явное, с кем и когда беседовал и даже — о чем думал…Попытки отдельных англичан уйти от слежки также фиксировались — любые действия по отрыву от наблюдения филеров вызывали вполне обоснованные подозрения.

Лишь в последние месяцы высшие сферы нахмурили брови и в «полку» Татищева прибыло: появился синклит больших и малых чинов, — помощник, референт, пара даровитых сотрудников, собственный аналитик и «технари», и даже особо выделенная бригада филеров из летучего отряда. «Английский стол» стал напоминать настоящий маленький департамент.

Татищев предполагал усиленно поработать с бумагами, доделать все, что накопилось за неделю. Дел в «столе» всегда было порядочно. Из вороха разрозненных информаций, отчетов филеров, докладов необходимо было умело выстроить логические цепочки, соединяя в уме и на бумаге самые несовместимые фигуры, сверяя догадки с аналитическими выкладками и донесениями сменных нарядов филерской службы. Татищев сутки просидел над аналитическими справками, отчетами филеров, работал с дополнительными материалами, заказанными в картотеке Департамента — документы легли на стол к ночи, и с утра подполковник был намерен ознакомиться с ними самым пристальным образом.

Татищев почти каждый день долгими часами рылся в громадном, во всю стену, шкафу, установленному в смежной с его кабинетом комнате. В шкафу помещалось тайное тайных всего подполковничьего «стола». Кроме него, еще один или два человека, из особо доверенных и проверенных многократно сотрудников, и никто более, по обязанности своей службы, не имел права обозревать содержащееся в шкафу. Это была собственная разработка Татищева — «горыныч», «лист сведений об объекте и лицах наблюдаемых».  «Горыныч» был, как и положено, о трех головах. Первая «голова» — в нее  заносились все сведения о британском посольстве по агентуре и оперативным делам. Вторая «голова» служила для сводок всего наружного наблюдения, причем были в ней  конфиденциальные рапорта филеров, которые в общие отчеты не попадали. Третья «голова» «горыныча» — список всех сотрудников британской дипломатической миссии в Москве. Все три «головы» Татищев накладывал по порядку. Один на другой. Ловчий занимался этим «горынычем» как настройщик клавиатурой рояля, по нескольку раз в день проверял «чистоту» «правильность» звука, неустанно следил за любым чихом «трехголового». Бумаги «горыныча» были трех цветов. Стоя у шкафа, Татищев, всякий раз, с любовью, просматривал каждый цветной листочек. «Тэк — с. Про этого хлопчика подзабыли. Нехорошо. — неслышно говорил он сам с собой, — Надо бы вспомнить, пощупать, проверить…» И потом Татищев, чуть брезгливым тоном. Говорил подъячему* Бегунову, отвечавшему в «английском столе» за филерскую работу: «Позволю заметить, Петр Петрович, давно что — то о господине Уолтоне ничего не слышно, ничего не известно…Не освещается должным образом. Будто покойник. Вы этого «покойника» пощекочите, да посмотрите». Бегунов неизменно отвечал «Слушаюсь», с интонацией человека, будто бы ото сна, а Татищев обязательно говорил: «Умозаключаю, что в нашей службе непрозрачность человека есть достижение сомнительное. Вы извольте подать его готового, сквозь хребет его просмотрите, каждый нерв его прощупайте. За крылья его, орла, подержите. И сведения мне на стол, на цветном листочке».

В «столе», в Малом Гнездниковском, Татищева уже ждали…Помощник, с осоловелыми от недосыпа глазами, молчаливо кивнул в сторону кабинета ловчего.

-Что?

-Ждут — с…

-Что — нибудь еще случилось? — поинтересовался Татищев у помощника.

-Наружное наблюдение сообщило о проявлении одновременной активности наблюдаемых лиц из британской дипломатической миссии.

-Как так одновременной? — поначалу не понял Татищев.

-Все наблюдаемые нами персоны чрезвычайно активны. Все находятся вне стен посольства.

-Что это может означать? — скорее по привычке, чем в надежде получить точный ответ, спросил Татищев.

-Не могу знать. По всей видимости, англичане проводят какую — нибудь операцию.

-Какого рода активность?

Помощник молча протянул ловчему рапорт старшего смены филеров, осуществлявшей «негласный надзор» за британским дипломатическим представительством. Татищев просмотрел рапорт —  три с лишком страницы, исписанные крупным.

-Тэк — с, половина десятого вечера, три машины, в разных направлениях, крутили по городу как хотели…, тэк — с, отменное знание города, тэк — с, что тут еще?…А — а, одна из машин, «ройльс — ройс»,  оторвалась от наблюдения в районе Останкино, недалеко от  Фондовой оранжереи, контакт был утерян, тэк — с…Черт, а это что такое?!  «Пришел на вокзал…, с вокзала поехал на таксомоторе в магазин,…был сверточек в руках. В виде пачечки бумаги»…Что за служба?!

-В каком смысле, Виктор Николаевич?

-Это все из рапортных  книжек наружного наблюдения! Сверточек, пачечка…Зря жалованье платим!

Помощник — высокий, холеный, туго затянутый в мундир, с аккуратным пробором возле уха, расчесанным волосок к волоску, пахнущий духами, участливо вздохнул:

-Работаем с теми, кто есть, Виктор Николаевич…

-Плохо работаем.

-Ставлю в известность, что обеспечить полноценное наблюдение за передвижениями всех наблюдаемых нами лиц не представляется возможным. У нас нет в наличии такого количества филеров наружного наблюдения.

-А что говорит Бегунов?

-Говорит, что недостаточно информаций, что осуществляется сбор и анализ данных наружного наблюдения, что и так съедается колоссальный ресурс его службы, давит на нас центральным аппаратом…

-Понял. — вздохнул Татищев. — Что ж, пусть ведут кого смогут, наличными силами. Утром — доклады и отчеты подробнейшие.

Татищев убрал бумагу в служебный портфель:

-Ну, так что же? Выход на связь с агентом?

-Вероятно.

Татищев снова вздохнул. Иногда он считал сотрудников «английского стола» приспособившимися к делу служаками, без инициативы и без внутренней преданности идее своей службы, и к тому же людьми, ограниченными.  В его представлении это были ремесленники, умевшие исполнять работу,  но большей частью не умеющие. Сыскная служба по контршпионажу представлялась подполковнику наиболее острой и интересной из всех иных. Она, во — первых, требовала изощренности и ловкости. Во — вторых — хитрости и ловкости, и в — третьих, полного проникновения в настороженную психику врага. А враг казался притаившимся, расползающимся по всей державе, и находить его, угадывать и обезвреживать — для этого требовалось своего рода искусство. Большая часть сотрудников Четвертого отделения и его «английского стола» не владела этим искусством, они даже не старались постичь его, и Татищев презирал в душе своих бесталанных подчиненных и ленивых начальников.

-Кто из британских дипломатов в «ройльс — ройсе» был, выяснить удалось?

-Предположительно. Второй секретарь посольства Кларк.

-Соображения какие — нибудь имеете по этому случаю?

-Полагаю, что происходила заранее обусловленная конспиративная встреча. У кого — то, видимо, была серьезная необходимость ожидать высокопоставленных господ, разъезжающих в «ройльс — ройсах», да и «ройльс — ройс» из  — за пустяков не рискнул бы на вечернюю поездку по городу.

-Резонно.

Татищев задумался. Посольская резидентура «Интеллидженс Сервис» в Москве отличалась малочисленностью и высокой конспирацией сотрудников. В этом проявлялась разумная экономия средств, требования конспирации, английская целесообразность, основанная на рациональности и существовавший контрразведывательный режим — Четвертое отделение Департамента Государственной Охраны старалось оказывать акциям британской разведки активное противодействие. Было известно, что уже установленная посольская резидентура англичан насчитывала не более шести — семи человек и выполняла большой объем работы. Несколько человек занимались агентурной работой под крылом паспортного бюро британского консульства, еще несколько сидело в торгово — дипломатической миссии. И вот, в самом центре российской столицы, чуть ли не у стен Кремля, британские секретные службы проводят серьезную операцию, задействовав практически все свои наличные силы.

-Я хочу докопаться до правды, — высокопарно заявил Татищев, — Законное желание, верно?

-Разумеется. — ответил помощник. — Но вы не хуже моего знаете, что факты  не всегда совпадают с логикой и хронологией.

Татищев глянул на помощника, махнул рукой, вздохнул, и молчаливо прошествовал в свой служебный кабинет.

Кабинет заведующего «английским столом» был невелик. Тяжелая старомодная мебель красного дерева делала его несколько мрачным. Книжные шкафы мутно поблескивали зеленоватыми стеклами. Почти посредине кабинета помещался массивный письменный стол с целым «поставцом», приделанном к одному продольному краю, для картонных папок, бумажных ящиков, с карнизами, со скобами, с замками, ключами, выкованными и вырезанными «для нарочности»  московскими ключных дел мастерами из Измайловской слободы. Стол  выглядел чуть ли не иконостасом, он был уставлен бронзой, кожаными папками, мраморным пресс — папье, карандашницами. Фотографические портреты (несколько), настольный календарь в английской стальной «оправе», сигарочница, бювар, парочка японских миниатюрных нэцкэ ручной работы, некоторые канцелярские принадлежности были размещены по столу в известном художественном порядке. Два резных шкафа с книгами в кожаных позолоченных переплетах сдавливали кабинет к концу, противоположному окнам, выходившим во внутренний двор. В одном из шкафов Татищев хранил свою «гордость» — дорогую коллекцию книг по истории архитектуры Восточной Азии, переплеты к которым Виктор Николаевич заказывал и выписывал лично, и лично же за ними ездивший в Дрезден. Несколько изданий коллекции были уникальны — их не было ни у кого, даже и в Публичной библиотеке, в которой, по слухам, хранилось все когда-либо напечатанное на Земле. Две жанровые, «ландшафтные» картины русских «традиционных» художников в черных матовых рамах и несколько небольших японских подлинных, семнадцатого века, акварелей на «журавлиную тему», уходя в полусвет стен, довершали общее убранство и обстановку кабинета.

«Третья сила» .

-Неплохо вы устроились, Виктор Николаевич. — одобрительно пророкотал сходный генерал* Брюханов, начальник Четвертого отделения Департамента Государственной Охраны, по — хозяйски сидевший за столом Татищева. — С комфортом.

Во всем облике и в манере поведения генерала Брюханова проглядывала крестьянская основательность. Высокого роста, плотный, немножко, может быть, тяжеловесный; лицо не отличалось особой красотой, но приятное, потому что в нем виделась доброта, особенно когда он смеялся. Брюханов был медлителен. Ходили слухи, что ему почти шестьдесят, но выглядел он гораздо моложе. За свою долгую департаментскую карьеру он уже успел познать благорасположение и немилость тех, кто занимал высокое положение, побывал в опале, но смог удержаться на плаву, поскольку считался незаменимым в делах, грозивших неприятностями. Лучший специалист по щекотливым вопросам, Брюханов руководил службой нескольких «столов», державших «под колпаком» иностранный дипкорпус, имел в своем распоряжении один из лучших филерских летучих отрядов, обширную сеть осведомителей, собственные информационно — аналитический и технический отделы, первоклассную фотолабораторию, картотеку, архив, экспертов — лингвистов, искусных парикмахеров и гримеров…

-Вечер добрый, ваше превосходительство. — сказал Татищев, мысленно позволив себе рассмеяться, услыхав из уст генерала так не шедшее к его крестьянскому облику модное словечко «комфорт» — вспомнилось вдруг, кто — то из департаментских рассказывал, как однажды был приглашен к Брюханову на семейный обед и уловил, что тот, оторвавшись от застольной беседы, негромко напомнил своей жене: « — Оленька, скажи, чтобы горошку не забыли в суп положить»…

-Ночь — заполночь. — хмыкнул генерал Брюханов, поднимаясь из — за стола навстречу ловчему и здороваясь крепким рукопожатием. — Голодны?

-Давеча перекусил бутербродами и кофе, Лаврентий Ксенофонтович. Шофер расстарался.

-Когда успели?

-Выезжал в Кунцево, там и поснедал.

-Знаю, мне доложили. Хотел было и сам подъехать, да подумалось, что больно много чести будет мадьярам.

Генерал долго извлекал из кармана портсигар с папиросами, медленно закурил, держа папиросу толстыми пальцами, предложил закурить Татищеву. Портсигар был с монограммой. Вынимая ароматную абхазскую папиросу, предложенную Брюхановым, Татищев мысленно прикинул, что за портсигар отвалено было не меньше тысячи рублей. Ловчий слыхивал, что некоторые государственные чиновники отказывались брать «барашка в бумажке», но снисходительно принимали в благодарность всякие памятные «пустячки»: булавки с бриллиантом для галстука, кольцо с изумрудом для «дражайшей половины», золотой портсигар с крупным рубином…

-Значит не голодны? — переспросил Брюханов. Говорил он тоже неспешно, очень обдуманно и подробно. Если ему задавали вопрос, отвечал не сразу, не смущаясь паузой, не торопясь обдумывал ответ. — А то, едем за город, а? Хочется посидеть в каком — нибудь маленьком кабачке — только там я чувствую себя самим собой.

В Химках знаю одно прелестное местечко.

Татищев хотел было вежливо отказаться, сославшись на занятость по службе, но генерал просто объявил:

-Ехать все же придется. Машину не берите, на моей поедем. Потом я вас завезу обратно…

…Они спустились во двор. Брюханов подождал, когда Татищев устроится на заднем сиденье, сам сел за руль тяжелого «тэлбота» и погнал машину по тихим, пустынным ночным московским улицам.

-Хороша машина, Виктор Николаевич? — поинтересовался Брюханов, выруливая на Рождественский бульвар.

-Автомобили франко — британской компании «Talbot» всегда отличались безупречными техническими характеристиками. — скучным голосом ответил Татищев. — Впрочем, я предпочитаю «Делоне — бельвилль»…

-А «ройльс — ройс»? — голос генерала был бесцветен и сух.

-Совсем не нравится… — осторожно ответил Татищев, взвешивая сейчас каждое свое слово.

Брюханов хмыкнул:

-Мне тоже.

Татищев бросил на генерала короткий выразительный взгляд, оставшийся для Брюханова незаметным.

«Третья сила» .

Ночная Москва жила словно в лихорадке — мчались машины, в кабаках — разливанное море, всюду — реклама, кричащая, местами талантливая, безумно смелая, облепившая Москву плакатами, полотнищами, флагами…

-Вот никак я в толк не возьму, — сказал генерал таким тоном, будто решал главный, вековечный вопрос своей жизни, — за что Россия любит Москву?

-За то, что узнает в ней саму себя. — ответил Татищев. — Москва и со столичным лоском сохраняет провинциальный уклад, совмещая его с роскошью и культурными благами административного центра державы Российской. Москва и в благодушном покое не отвыкла от ответственности дела государева — и такую любит ее народ: властную, вольную, широкую, строгую, святую, благочестивую.

-Благочестивую, да… — генерал мотнул головой. — Пойдите в Спасо — Наливковский, где борделей больше, чем в домах окошек.

-Такие разговоры меня будируют…Как в анекдоте: я спектаклей Мейерхольда не видал, но вот тот мужик, пятый слева в третьем ряду, явно жене изменяет. В Москве каждый найдет свое, для себя, и если он в ней проезжий гость, то не может не почувствовать себя здесь совсем счастливым.

-Ха — ха, смешно…Прежней Москвы почти и не осталось. В пригородах ежели где. А так…Сплошной бардак и балаган. Приезжему мещанину из Чухломы приличного трактира и торговых бань в Москве не сыскать.

-Ну, как же, Лаврентий Ксенофонтович? — не согласился Татищев, разыгрывая искреннюю горячность. — Едва стоит ступить шаг с Тверской, с Никитской — и вокруг тихие, мирные переулочки, где редко встретишь прохожего. А Замоскворечье? Это ведь и сейчас огромный провинциальный город, во всей его нетронутости, с лаптями и онучами на асфальте. А чудесные дворянские усадьбы с колоннами и без колонн, с мезонинами и без оных? Глянешь на них и обомлеешь — да их только что перенесли по воздуху из пензенской и тамбовской глуши! Я уж не говорю про Арбат — пойдите в дом Хомяковых, на Собачьей площадке, где ни один стул не тронут с места с начала прошлого века! Какой тесный уют, какая очаровательная мелочность! Низкие потолки, чубуки, диванчики, бисерное бабушкино рукоделие, полка с книгами…

-Да, книги…Все больше немецкие, романтики и любомудры… — снисходительно рассмеялся Брюханов. — А только сунешься за Дорогомиловскую заставу и сразу Запад бьет наотмашь ослепляющей витриной, бесчисленными доходными кубами, навороченными бездарными архитекторами. Всюду деловые люди, деловой стиль, всюду дым и беличий бег.

-Лаврентий Ксенофонтович, Россия есть нечто совсем самостоятельное и особенное, на Европу совсем не похожее и само по себе серьезное. — сказал Татищев, прикидывая, что разговор этот затеян генералом неспроста. — Ее одними доходными кубами не проймешь.

-Если бы… — хмыкнул генерал Брюханов, прибавляя скорость. — Впрочем, есть в ваших словах и правота…Россия — это серьезно. Наш гений — чрезмерность. Это европейцы могут и умеют останавливаться вовремя, до стены доходят, обходят ее или останавливаются. А мы — нет, нам надобно голову об стену разбить и дальше идти. Нас трудно сдвинуть, но, раз мы сдвинулись, нам нет удержу — мы не идем, мы бежим. Не бежим — летим!

 

Вторник. В лето 7436 года, месяца августа в 29 — й день (29 — е августа 1928 года). Седмица 15-я по Пятидесятнице, Глас пятый.

Ближнее Подмосковье. Окрестности Химок.

 

…В небольшой, по — крестьянски простоватой, но уютной харчевне, возле Химок, недалеко от Барашкинских прудов, образованных запруженной речкой Чернавкой, Брюханов заказал селяночку по — охотничьи, вареную картошку и сало, Татищев, скрепя сердце, попросил принести мясной салат и коробовских щей. Разумеется, под такую закусь, подали и водку — покрытую инеем «сороковку»*.

-Я за рулем, посему ею и ограничимся. — сказал генерал, глазами показывая на бутылку.

Татищев развел руками, мол, как скажете.

-Бывали здесь? — спросил Брюханов и не дожидаясь ответа, сказал, — Трактир приличный, как принято говорить, «для чистой публики». Кормят здесь в любое время суток, и по — русски, я тут частый гость.

Ловчий понимающе кивнул.

«Третья сила» .

-Сам прост и пищу люблю простую. — сказал генерал, разливая водку по стопочкам. — И вам, Виктор Николаевич, советую…

Татищев усмехнулся:

-Лаврентий Ксенофонтович, вы уж не смотрите, что я Дерптский университет закончил. Тоже видал — повидал. Знаете ли, например, что селедку хорошо, обернув в газету, коптить в самоварной трубе?

-Прямо как в книжке «Робинзон в русском лесу» — автора не помню, но лучшей детской книги не было написано, по — моему.. — одобрительно сказал Брюханов и, не дожидаясь Татищева, опрокинул стопку.

-Я читал, у Осоргина кажется, когда он ссылку отбывал на Пинеге: «Краткие практические советы домашнего обихода, как — то: отдача взаймы кошек, помощь правосудию, разведение бобовых, воспитание мнимого поросенка и многое прочее».

-Ловко. — генерал цокнул языком и, словно предупреждая молчаливый вопрос Татищева, отсалютовал ему ложкой, нарочито шумно отхлебнул селяночки, добавил. — Погодите с делом. Давайте — ка откушаем сначала.

Генерал набросился на немудреную снедь. Управившись с селянкой, он разлил по второй стопке, с аппетитом выпил.

-Холостяком живете, по — прежнему? — спросил Брюханов.

-У меня уже есть идеал и я его придерживаюсь.

-Идеал?

-Историк Катырев — Ростовский, любивший своего предка, современника царя Бориса, цитировать, описал: «Царевна же Ксения… отроковица чюднаго домышления, зелною красотою лепа… Во всех женах благочинийша и писанию книжному навычна, многим цветяше благоречием, воистину во всех своих делах чредима; гласы воспеваемыя любляше и песни духовныя любезне желаше». Кроме того, Ксения была известна и как талантливая златошвейка.

-Златошвейка — идеал?

-Угу. Царской крови.

-Именно царской?

—Ну — с…Обменялись любезностями, пора и к делу переходить? — с аккуратно упрятанной усмешкой спросил Татищев.

-Пора. — кивнул Брюханов. — Что там у вас за кавардак с англичанами? Мелкие детали опустите, только самую суть.

Татищев изложил самую суть.

-Какой из этого можно сделать вывод?

-Полагаю, британской резидентурой, действующей под дипломатическим прикрытием, проводилась типичная тайниковая операция или личная встреча.  — ответил Татищев. — Для операции использован тактический прием веерного выезда из посольства нескольких автомобилей.

-Я тоже так думаю. — кивнул Брюханов.

Он откинулся на спинку стула и, щелкнув зажигалкой, закурил. Сделав глубокую затяжку, продолжил:

-Эти…, ладно, мы «Интеллидженс Сервис» бранными словами не обзываем…, эти добропорядочные английские дипломаты ночами не спят, разъезжают по Москве где ни попадя? Да, Виктор Николаевич, я уже в курсе того, как ваши подопечные хозяйничают под самым носом и без вашего короткого доклада! Это не служба, а бардак! До недавнего времени я был уверен, что полиция опаздывает только в анекдотах и дрянных криминальных фильмах. Ан, нет, бывает, оказывается, и в жизни.

Татищев не слишком взволновался. Такие разговоры были частыми и обычно мало к чему приводили.  Генерал Брюханов зло расплющил в деревянной пепельнице окурок:

-Под носом у вас англичане свои дела делают, а вы, выходит, ворон считаете.

-Что тут сказать? Активно работают английские дипломаты. — аккуратно начал оправдываться Татищев.

-Слишком активно! — резко сказал Брюханов. — Запомните, Виктор Николаевич, оперативная обстановка такова, какой вы ее доложите. У англичан, промежду прочим, в Москве есть крайне хорошо осведомленный источник. Агент. И это агент сведения толкает в Лондон из Москвы!

-Это точно? Ошибки быть не может?

-Не может. Агент в Москве шурует.

-Ваше превосходительство, нам известно следующее: «легальная станция» английской секретной службы располагается под прикрытием посольства, торгово — дипломатического представительства и под традиционной вывеской паспортного бюро консульства. Вероятно, есть сотрудники «Интеллидженс Сервис» в штате Русско — Британской торговой палаты. Работа «легальной станции» построена по линейному и функциональному принципу: политическая разведка, разведка ВВС, военная разведка, работа с паспортами, визами и прочее. Пока неизвестно, сколько главных агентов включает в себя агентурный аппарат «станции». Есть стойкое убеждение, подкрепленное фактами, что руководящий состав консульств и прочих британских дипломатических учреждений подобран исключительно из сотрудников «Интеллидженс сервис», хорошо знающих быт и условия русской жизни. Это, так сказать, первый момент…

-А второй момент?

-Помимо «легальных» резидентур англичанами сформирован нелегальный разведывательный аппарат. — сказал Татищев. —  По замыслу создателей, эти разведывательные «станции» не замыкаются в своей работе на дипломатическое представительство Великобритании, а действуют как бы независимо от него, имея собственную агентуру и отдельные линии связи с Лондоном. Но руководить «станцией» может и дипломат, вернее, разведчик под личиной дипломата. Из посольства.

-К посольству агентурные подходы у вас имеются? Воспользуйтесь ими.

-Сложно. — вздохнул Татищев.

-Что так?

-Прежний руководитель «московской станции» Ричард Хупер… — Татищев замялся…

-Ну?

-Он не имел достаточного опыта в руководстве столь сложным хозяйством. Погряз в растрате казенных денег, выделенных на оплату агентуры. Его отозвали. И похоже, перетрясли весь штат. Новый руководитель резидентуры нами пока не выявлен.

-М — да, везде воруют… — Брюханов поцокал языком. — Даже бритты. Вот же спортивная нация…На чем хоть погорел этот Хупер? Водка, девочки?

-Будто бы проворачивал сомнительные авантюры со счетами в банках.

-Деловой… — протянул генерал Брюханов. — Лучше бы на баб тратил, ей — богу. Не так обидно и в отставке будет что вспомнить.

-Долгими английскими вечерами… — засмеялся Татищев.

-Вот, кстати, об условиях русской жизни. — тотчас вставил Брюханов, несколько оживившись. — Мы полагаем, что одним из руководителей британской резидентуры в Москве может являться коммерческий советник британского посла Малькольм Каррингтон. Есть чего — то такое, что вас смущает в этом господине?

-В том — то и дело, ваше превосходительство, что на первый взгляд нет ничего такого. Ведет себя здесь вполне корректно. Общителен, охотно вступает в контакты, но разговоры обычно ведет самые нейтральные. Имеет тесные связи в купеческих кругах Москвы.

-Что ж, общительность легко объяснима. Он ведь почти русский, не так ли? — Брюханов щеголял своей памятливостью к докладным запискам своих подчиненных. — Что настораживает?

-Что настораживает? Тут, ваше превосходительство, налицо некоторая… избыточная, я бы сказал, пестрота биографии. Родился и учился в России, затем в Англии. Свободно владеет четырьмя европейскими языками, не считая русского…

-А как говорит по — русски?

-Как мы с вами. Это, кстати, странная деталь. Чистота речи такая, что невольно наводит на мысль об особой филологической подготовке. Будь он, скажем, филологом, славистом, это было бы объяснимо; но зачем бы торговому атташе, пусть и родившемуся в Москве, прожившему в Москве несколько лет, но все — таки природному англичанину, так шлифовать язык? В этом случае можно объяснить его филологические способности. Общаться приходится больше вне официоза.

-Эдак впору изречь «Язык — это война, но другими средствами». — проговорил Брюханов. — Язык — это тоже орудие, применяемое  в борьбе государств. Ну, давайте, изумляйте меня далее. У вас же есть чем меня изумить?

-Пока нечем.

-Тогда я вас изумлю.

Брюханов извлек из внутреннего кармана конверт малинового цвета, протянул Татищеву. Тот вынул из конверта пачку фотографий, на которой во всевозможных игривых позах, стриженная под мальчика, была изображена молодая женщина. Из одежды на ней были только чулки с кружевными подвязками. От удивления Татищев несколько секунд с раскрытым ртом тупо разглядывал фотографии, потом засунул их обратно в конверт.

-Ну, думаете, на кой ляд я вам сунул фотографии какой — то проститутки? Посмотрите внимательно, кто на них изображен.

Татищев снова вытащил фотографии, разложил их перед собой на столе, попробовал еще раз, более внимательнее, рассмотреть женщину, но ничего примечательного или знакомого так и не обнаружил.

Тогда Брюханов взял одну из фотографий, молча перевернул ее на обратную сторону и заведующий «английским столом» обнаружил там четкую карандашную надпись: «Кр. У.- Рич». Он поднял голову и посмотрел на Брюханова:

-Ну?

Брюханов все так же молча еще раз ткунл в надпись на фотографии.

-Ну? — повторил генерал и вдруг перед глазами Татищева всплыла служебная бумага со списком сотрудников британской торгово — дипломатической миссии. Восьмой в списке значилась секретарь миссии Кристина Уинем — Рич.

-Откуда это взялось?

-Случай. На днях из Стокгольма получили от кое — кого из своих знакомцев. Баловница любила непристойные и пикантные фото.

Брюханов с минуту сидел за столом и постукивал ребром фотографии о край блюда.

-Есть у вас что на эту Уинем — Рич? — спросил он.

-Ранее установленным наблюдением нами была выявлена сотрудница британской секретной службы, действующая под дипломатическим прикрытием.  — доложил Татищев. — Ею оказалась секретарша британской торговой миссии в Москве, двадцатишестилетняя Кристина Уинем — Рич. Хотим попробовать через нее подойти к британской агентуре, прячущейся под дипломатическим прикрытием.

-Хорошо.

-По всей видимости, она привлекалась к выполнению второстепенных заданий, вела себя достаточно осторожно и аккуратно.

-Что — то с ней не так? Продолжайте…

-Собственно, все…

-А вот это хреново.

-Дело заключается в следующем…

-Погодите — ка, Татищев. — генерал поморщился, словно от зубной боли. — Правильнее излагать сущность дела в таком роде: «сущность дела едва ли не сводится к следующему». Боже упаси сказать просто «Дело заключается в следующем». Это нескромно, невежливо по отношению к более осведомленной высшей власти.

-Нет неоспоримых фактов, я это хотел сказать. В Москве Уинем — Рич проявляет повышенную активность в контактах не только по торгово — дипломатической части, но и с русскими промышленниками и деловыми людьми.

-Есть серьезные основания подозревать, что эта секретарша, как бы это сказать, э — э, не совсем традиционна…

-В каком смысле? — не понял Татищев.

-В том смысле, Виктор Николаевич, что данная особа испытывает влечение не к мужчинам, а к женщинам…

-А, дочь Евы? Интересно. Ох, уж эта Европа, все не как у людей.

-Мы давно обнаружили, что гомосексуалистов можно использовать в качестве ценных источников информации, поскольку под угрозой сурового уголовного наказания им приходится часть своей жизни держать в тайне. Это касается и женщин, склонных к нетрадиционным сексуальным отношениям. Страх того, что эта особенность их поведения раскроется, довольно сильна у гомосексуалистов, особенно тех, кто служит в правительственных учреждениях. Вступление с ними в контакт редко может навлечь опасность, даже если наше предложение о сотрудничестве будет отвергнуто.

-Погодите, Лаврентий Ксенофонтович. — Татищев засопел. — Вы ее всерьез вербовать хотите, коль решили взять в оперативную разработку, так?

-Намеченная особа уже находится на первом этапе процесса вербовки и вопрос в том, следует ли уже начинать серьезную разработку.

-Вы желаете, чтобы нам дано было поручение обдумать, как лучше прозондировать эту особу? — спросил Татищев.

-Да.

-Вы испытываете некоторое беспокойство?

-Есть сомнения. Персона несколько своевольна и непокорна. Получится ли приучить к дисциплине, неизвестно. В этом мое беспокойство.

-Дайте мне ее краткий психологический портрет, Лаврентий Ксенофонтович. — попросил Татищев.

-Извольте. Намеченное к вербовке лицо достаточно образовано и начитано, но поверхностно. Язык хорошо подвешен, может говорить много и охотно. Вело богемный образ жизни и это, несомненно, отложило свой отпечаток, выразившийся в злоупотреблении сексуальными приключениями, иначе говоря, предпочитало ложиться в постель с кем попало. К этому стоит добавить обстоятельства личной жизни — личные унижения, воспитание вдали от семьи, чувство быть вне признанного общества. Есть темперамент, эмоциональность…Поддается настроениям. Берется за дело с горячностью, но слишком неустойчиво, чтобы доводить начатое до конца. Неохотно показывает свои недостатки.

-Значит, особа своей жизнью, можно сказать, не удовлетворена, или удовлетворена мало?

-Да.

-Так…

-Начинайте.  — сказал генерал Брюханов. — Предложение, которое вы сделаете, думаю, может быть воспринято как спасительная соломинка, сама жизнь и чистота. Начинайте. Есть с чего начинать? Кто у вас этим делом займется?

-Чечель.

-Этот ваш Чечель, он, э — э, что за человек?

-Тридцать восемь лет. Окончил Московский университет по историческому отделению. Служил в архиве Министерства иностранных дел. Воинский ценз отбывал в лейб — гвардии конных егерях. Участвовал в войне. По излечении снова служил в архиве МИДа. В Департаменте с 1920 года. Направление — «английский стол». Специализируется на выявлении практической конспиративной разведывательной деятельности англичан. В 1922 году действовал в Баку, занимался организацией наблюдения за английским консульством, налаживал порядок в обслуживании миссии, чтобы там не были трафаретно использованы методы наружного наблюдения и подставы агентуры. С 1923 года занимался контрразведывательным обеспечением в ряде наших дипломатических миссий в Литве, Польше, Лужицком протекторате, курировал организацию наблюдения за тамошней русской политической эмиграцией. Затем снова в Москве, в «английском столе». Имеет ранение.

-Ранен на фронте?

-Нет, в Варшаве, в 1926 году, во время выступления «ягеллончиков»…Помните, история с санитарным поездом литовской княгини Гедройц?

-Толковый сотрудник?

-Относительно. Середнячок.

-Словом «середнячок» вы пытаетесь закамуфлировать формулировку «в своем деле совершенно некомпетентен»?

-Я бы так не стал бы говорить. Звезд он с неба не хватал, страдал «болезнью неудачника», которая, как вы знаете, захватывает своих жертв как неизлечимый недуг. Но оправился, отметился положительно некоторыми успехами. Был причастен к некоторым особым операциям. Неплохо комбинирует. Хотя и ленив.

-Себе на уме, значит? Ладно. Лень на службе — это из ряда вон выходящее явление. Хотя, есть мнение, что лень служит стимулом всех нововведений, облегчающих труд, и потому является «истинной матерью изобретений». Слышали об английском мальчике Хемфри Поттере?

-Нет. — ответил Татищев.

-Поттер был приставлен к машине Ньюкомена, чтобы следить за давлением пара. Ему надоело скучное занятие, и однажды он прицепил веревочку от крана, выпускающего пар, к балансиру. Так был создан первый в мире автоматический клапан. Ежели решите, что надо избавить Департамент от такого сотрудника, как ваш Чечель, то…

-Я бы не стал, с вашего позволения, так ставить вопрос. — украдчиво сказал подполковник Татищев. — Он лоялен, предан делу…

-Женат он?

-Чечель? Женат, но с супругой проживает раздельно.

-Изменяет что ли? В наши времена измены не редкость, особенно среди мужчин. Женщины изменяют тоже, но отношение к этому лицемерное. Хорошо, что не разведен, у нас издревле отношение к разводам худое. Это всегда считалось пятном на репутации всей семьи. Ну, а так, пусть живет с кем хочет.

Татищев про себя усмехнулся — три незамужние дочери генерала Брюханова считались девушками. Старшей было уже лет двадцать пять, она жила в свободном браке с каким — то архитектором, и это небезосновательно тревожило родителей

-Вопросом разводов у нас занимаются власти церковные, в духовных консисториях. Ладно, ладно. Похвастаться — то все равно пока нечем. Что ж, будем работать. Необходимо разработать что — то совершенно особенное для наших подопечных из английских секретных служб. Вы меня понимаете?

-Не совсем.

-На перспективу работать надо. Отдельные схватки с «Интеллидженс Сервис» ничего не решат. Нужно думать о крупной операции.

-Как раз сейчас мой сотрудник, Чечель, начнет работать на перспективу.

-Прошу не забывать, Виктор Николаевич, что оперативное обслуживание посольств иностранных государств не нарушает их дипломатического статуса и дипломатических привилегий их персонала. Это лишь защита государственных интересов. Посему перед вами стоит задача: наладить работу против английской резидентуры таким образом, чтобы на основе собственных мероприятий контрразведывательного характера, а также используя промахи и ошибки бриттов, выйти на разоблачение агентуры, с которой «Интеллидженс Сервис» поддерживает шпионские отношения. Будем действовать по нескольким направлениям. Устанавливайте усиленное наблюдение за британским посольством, в первую очередь за выявленными или подозреваемыми сотрудниками английской секретной службы. Выявляйте контакты, все маршруты поездок и любых передвижений по городу. Проанализируйте их.

-Хорошо.

-Людьми усилим. — пообещал генерал Брюханов. — Пустим в работу человек пятнадцать — двадцать. Сразу. Дадим лучших. С подходящим типажом. Необходимо создать систему очень конспиративного наблюдения. Нужна не примитивная, на уровне двух — трех висящих на хвосте шпиков, слежка. Нужна настоящая облава! Чтобы вокруг бриттов все кишело наблюдателями. Тогда масштабы наблюдения позволят нам оставаться невидимыми. Но всяк знать надо меру. Надо порядок вам навести в наружной наблюдательной службе. Мне вот доносят, что заведующий летучим филерским отрядом Бегунов экономит в свой карман на суммах «секретного фонда», что взятки берет. На конспиративных квартирах чуть ли не бордели развели, в карты играют, газетки почитывают. Мы тут подумали…Назрела, кажется, необходимость создания новой структуры в Гохране, так сказать, особенного направления деятельности нашей заграничной разведки, заключающегося в обеспечении агентурного проникновения в иностранные секретные службы и борьбе с предателями, в том числе, конечно, и в своих собственных рядах. Задачи внешней разведки накладывают, как вы понимаете, особые требования на квалификацию сотрудников. Подумайте, может быть стоит этого Чечеля отдать в новую структуру? А пока…Пусть этот ваш Чечель пока подробнейшим образом изложит все свои предложения на бумаге. Он же, вы говорите, по эмиграции работал? И вы тоже справочку соответствующую подготовьте. Вопрос я буду рассматривать через пять дней, значит крайний срок вам — четыре дня. И вот еще что…Подумайте над тем, каким образом через англичан можно было бы проложить канал дезинформации.

========================

Ловчий — придворный чин с древнейших времен; старший начальник и смотритель в псовой охоте, во всем ее составе и во всех отношениях, не исключая хозяйственного.

Департамента Государственной Охраны* — Департамент Государственной Охраны Министерства Внутренних Дел, сокр. ДЕПО, разг. Гохран.

«литернуло»* — то есть провели «литерную операцию», «литерное мероприятие» — задержание преступника.

Подьячий — низший административный чин.

сходный генерал* — звание и должность «сходный генерал» или «сходный воевода» было вполне привычным и обозначало помощника, заместителя «главного воеводы», соответствовало воинскому чину генерал — майора.

 

Четверг. В лето 7436 года, месяца июля в 13 — й день (13 — е июля 1928 — го года). Седмица 8 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Москва. Малый Толстовский переулок.

 

…От Малого Гнездниковского до Арбата, до Собачьей площадки, дворами и переулками старой Москвы идти было долго и трудно, Сергей Владимирович Чечель весь исчертыхался…От Собачьей площадки Чечель неспешным шагом прошел мимо особняка купца Мазурина, построенного с торгашеской пышностью, в псевдоготическом стиле, пересек Спасо — Песковскую площадь — небольшую, уютную, привлекательную,  с таким же небольшим сквериком возле церкви Спаса Преображения, «что на Песках», и свернул в Малый Толстовский переулок. В конце улицы блеснул свет, донесся какой — то шум. Чечель прислушался. Сквозь людские голоса слышалась хриплая музыка: патефон играл «китаяночку». Чечель подошел ближе; над стеклянной дверью висел желтый фонарь, освещая грубо намалеванное блюдо с пирожками, и надписью: «Закуски разныя». Это была суточная пивная «Нырок».

Вернувшись со «Шпалерки», Чечель весь остаток дня просидел в «английском столе», до позднего вечера, нумеруя дела, заверяя их, а отработав то, что полагалось по службе, остался еще для того, чтобы писать порученные ему отношения и служебные рапортички, и делая все с удовольствием, забыл пообедать на службе в столовой — у  него ни на что больше не оставалось сил, нестерпимо захотел есть. И еще больше он захотел выпить. Чечель повел головой на пивную и шагнул туда.

Пивная была полна простонародья, таксистов, солдат, поденщиков с Арбата и со Смоленской — Сенной. Попадались и ломовики, и палаточники. Женского пола почти не видать, в подобные пивные ходят обычно с приятелем. Только у некоторых столиков сидели женщины. Больше всего было солдат. По стенам тут и там висели плакаты, рисованные очень аккуратно в две краски, с завитками: «Раки», «Лицам в нетрезвом виде ничего не подается», «Неприличными словами просят не выражаться», «За разбитую посуду плата взимается с посетителей», «Во время исполнения концертных номеров просят не шуметь». «Отлично, значит здесь и эстрада». — подумал про себя Чечель.

-Водки. — коротко сказал он, усевшись за длинным столом, за которым уже пили чай два солидных пожилых неразговорчивых таксиста, в дальнем углу задымленной пивной. Сев, пристроил самшитовую трость, перевел дух.

Дверь в пивную поминутно открывалась, и входили все новые люди. От табаку, дыхания, пара, от начищенной медной кипятилки в воздухе стоял жирный туман, напоминавший баню, и, как в бане, было тепло, очень тепло, размаривающее тепло.

За столик подсел третий таксист, помоложе, рябой. Он удивил Сергея Владимировича низким ростом, щуплостью и узкогрудостью. Чрезвычайно изрытая оспой кожа на его лице была какого — то серо — кирпичного оттенка. Низкий, заросший, как бы «надвинутый» на брови лоб и свисающий нос придавали лицу грубое, жестокое выражение. Маленькие, с желтыми белками глаза излучали необыкновенную силу. У Чечеля было неприятное чувство, что кто — то за ним наблюдает. Для него это было совершенно новое ощущение. В голове билась насмешливая мысль, будто кто – то отдает приказ: «Дайте мне его дело…Тэк — с…Женат…плоскостопие…». За годы службы по контрразведывательной части ему бесчисленное количество раз приходилось следить и наблюдать за подозрительными особами. Но только теперь он понял, что это значит, когда за тобой следят, знать, что ты находишься под непрерывным надзором, что кто — то наблюдает за каждым твоим движением, что кто — то постоянно держит тебя в поле зрения и следит за каждым твоим шагом.

Чечель поерзал. И как раз напротив него, у стеночки, скромно устроилась какая — то интересная очкастая барышня, в легком летнем платье и шерстяном жакете. Сквозь маленькие очки смотрели прозрачные глаза. Она сняла головной платок и оказалась рыженькой — рыженькие Чечелю всегда нравились. Потом рыженькая барышня вынула из сумки зеркальце и, посмотрев в него, вытерла лицо. Лицо было чистое, городское, именно такие лица Сергей Владимирович Чечель любил. Вытерев лицо, она подняла глаза от зеркальца, поглядела на Чечеля внимательно, и слегка усмехнулась. И глаза были именно такие, как надо, — спокойные, серые, чуть — чуть с празеленью, как стоячая вода.

Совсем очнувшись, Чечель подозвал полового и спросил, есть ли у них что — нибудь горячее. Горячее было: рубец и яичница из обрезков. Заказав яичницу, Чечель внимательно оглядел женщину, которая теперь показалась ему портретом царицы. Женщина была совсем молода, миловидна, рот у нее был очень красный и слегка припухший.

Половой принес заказанный барышней чай. Чай отдавал тряпкой, мелко наколотый сахар был серого цвета. Отпив, она снова подняла глаза на Чечеля и усмехнулась снова. Сергей Владимирович тоже усмехнулся, сам не зная чему, и с досадой почувствовал, что, как дурак, краснеет и плохо улавливает беседу наблюдаемых объектов.

Над головами плавал туман. Шум, смех, возгласы, пьяные жалобы, хлопанье пробок. Но вдруг на маленьком помосте, именуемом эстрадой, появился конферансье и возгласил:

-Итак, мы начинаем концертное отделение. Сейчас артистка Ушакова исполнит романс «Если розы расцветают…». Прошу соблюдать тишину…Артистка Ушакова.

Конферансье зааплодировал и знаками предложил публике сделать то же. Публика в чайной вяло поддержала. Артистка Ушакова, женщина весьма полная, сильно декольтированная и уже не молодая, тяжело выкатилась на сцену и запела:

«Так и вы, медам, спешите,

Каждый миг любви ловите.

Юность, ведь, пройдет,

И красота с ней пропадет»…

Ее проводили довольно молчаливо. Зато разбитной мужчина, выскочивший следом за артисткой Ушаковой, и фамильярно здоровающийся с публикой, весело подмигивающий каждому в зале, сорвал дружные аплодисменты. Его амплуа оказались частушки с чечеткой.

На улице начался дождь. Мелкий как пыль, он оседал на крыши домов, на тротуары и на спины прохожих. Вокруг фонарей поблескивали мокрые камни мостовой.

-Парочку позволите? — спросил половой с перекинутой через руку грязной салфеткой.

-Что?

-Парочку! Пива — с.

-Изволь.

Половой неспешно, вразвалочку, отправился исполнять заказ. Чечель не спеша нашарил в кармане портсигар, чиркнул спичкой, закурил и дал спичке догореть. Теперь можно было посмотреть публику. Чечель прислушивался к разговору таксистов за столом. Тот, что с рябым лицом, осушил залпом кружку пива и рассказывал:

-В среду мы значит, хоронили Спирина, это тот, что в Жулебинских Выселках перевернулся…Да — а! Купили, значит, пуд черного хлеба, полпуда ситного, да — а…Полпуда колбасы, селедки, конечно, фунтов пятнадцать, да — а…Ну и ведро чистой…

Соседи слушали внимательно, прихлебывая из кружек. Чечель еще раз оглядел зал пивной. Чечеточник — куплетист продолжал радовать публику:

«Жена с мужем подралися,

Подралися, развелися,

Пополам все разделили,

Пианино распилили.

Тай — та, та — ри, та — там,

Тай — та, та — ри, та».

Чечель собрался уходить, но тут на эстраде выстроились человек семь. Впереди уселись на табуретках два гармониста. Все в синих поддевках, а регент в широких шароварах, сапогах гармошкой, был молодцевато подпоясан серебряным кушаком. Он взмахнул камертоном, и крайний справа тенор вывел звонко и высоко, в особенности на последних нотах:

«Полюбил всей душой я девицу

И готов за нее жисть отдать,

Бирюзою украшу светлицу,

Золотую поставлю кровать…»

По опыту своему Чечель знал — сейчас кто — нибудь из публики не выдержит и подтянет, и если он еще не сильно под мухой, то ничего, но ежели же выпил изрядно, то проорет на всю чайную, совсем невпопад и долго еще будет тянуть первый куплет, хотя хор уже перешел на второй…

-Беда с этими спичками — опять забыла. — вполголоса, ни к кому не обращаясь, сказала барышня, вынимая шикарные, «пажеские» папиросы и надламывая длинный мундштук как раз посередине.

Заметив, что Чечель смотрит на нее, женщина тоже на него поглядела — сперва мельком, потом, скользнув по его костюму и часовой цепочке — пристально и многозначительно. Неожиданно Чечель представил, какое, должно быть у этой женщины твердое тело, и какая белая, горячая кожа. Разумеется, она была проституткой, — подумал Сергей Владимирович, разумеется, не было ничего легче, если бы он захотел, пойти сейчас с ней. Да, это было бы просто и легко. Да, наверное, у нее была белая, горячая кожа, и тело твердое и гладкое. Сам удивляясь своему спокойствию, Чечель слегка улыбнулся женщине и недвусмысленно показал глазами на дверь. Она поняла его взгляд, вспыхнула от негодования, вмиг став пунцовой, резким сердитым движением бросила папиросу и встала. Покачав головой, она положила на стол скомканный рублевик, и пошла к двери.

Чечель расплатился. И задумался. Прежде одна мысль об «этом» заливала ему душу сладким, тягучим непреодолимым ужасом, и вот он расплачивался, и был при этом совершенно спокоен.

Женщина ждала на улице под дождем. Чечель стоял у входа в пивную и размышлял. Женщина покраснела, одернула платье и жакет, едва уловимым жестом проверила, в порядке ли у нее пояс для чулок. Чечель нерешительно подошел к ней, не зная, с чего начать разговор. Но разговора и не пришлось начинать. Она сама тронула его за рукав и просто сказала:

-Для начала: вы хам и дурак.

-Ежели человек дурак, ему обязательно надо об этом объявить?

-Да.

-На дураков не обижаются, если они констатируют очевидное. — машинально ответил Чечель.

-Что?

-Ничего.

-Вы подумали обо мне невесть что! — возмущенно воскликнула женщина. Говорок у нее был детский — или бабий — скорый с захлебыванием, с чуть заметным пришепетыванием, «каша во рту». — А я же лишь чуть пожалела вас — такой вы были замордованный и потерянный.

«Ну, да, не иначе с глазами обоссавшегося пуделя». — подумал про себя Чечель, а вслух сказал:

-Нельзя мужчине говорить о его слабостях.

-Коль мужчина слаб, его никакими словами не исправишь. — мгновенно парировала женщина.

-Эге, да вы  из тех, кто всегда держится как можно ближе к правде? — усмехнулся Чечель.

-Разве это плохо — держаться правды?

-Когда как. Успех обыкновенно переменный.

-Сыро. — сказала женщина вдруг.

-Очень сыро. — заметил Чечель, поднимая воротник пальто.

-А чувствуете, как пахнет? Я ужасно люблю вот такой мелкий дождь. Как должно быть сейчас хорошо в лесу…

-Дитя природы? — усмехнулся Чечель. —  Пушкинская Татьяна с поправкой на современность и с «желтым билетом»*? И как вас угораздило заняться проституцией?

Рыженькая неопределенно повела плечами.

-Обиделись за резкость слов, поди? Ну, сами и виноваты, вы ведь продекларировали, что держаться правды надо…

-Не обижаюсь.

-Но, в общем, вы правы, дорогая. — сказал Чечель, непонятно почему озлобляясь на самого себя и оттого кривя рот в ухмылке. — В жизни всегда должно быть немного дождливой погоды. Пусть за воротник покапает.

-Давайте пройдем, ну хоть немножечко? — неожиданно, умоляюще, сказала она и в голосе ее определенно почувствовался крик души.

-Она ему встретилась, а он ей попался… — пробурчал под нос Чечель.

-Что?

-Ничего. К слову просто.

-Отчего вы пьете? — печально — устало спросила женщина, глядя не на Чечеля, а в сторону. — Вы пьяница?

-В данном случае большинством людей эта проблема решается неправильно. — завязавшийся у пивной разговор слегка забавлял Чечеля. — Истина, печальность, которую вы заметили и которой я не собираюсь отрицать, заключается в следующем: я пьяница не потому, что пью, нет, я пью оттого, что я пьяница…

-Так, идемте? — спросила женщина, беря Чечеля под руку. — За угол, вот сюда…Я с подругой комнатку снимаю…

-А вы с подругой не под одним покрывалом спите, часом, как Евы?

Они пошли молча. Молодая женщина, держа под руку прихрамывающего Чечеля, шла, тесно, должно быть, по привычке, прижимаясь к нему, и это Сергею Владимировичу было очень приятно. На ходу она немного переваливалась, и бедром толкала Чечеля — это тоже было приятно. Заметив, что идет не в ногу, он переложил из руки в руку свою трость, ногу переменил, слегка подпрыгнув на ходу, и женщина, откинув на бок голову, посмотрела на него и улыбнулась. Как раз они проходили мимо фонаря — свет упал ей прямо в лицо — и лицо ее показалось Чечелю белым, как бумага, печальным и детским. Он подумал, что если, не останавливаясь и не замедляя шага, притянуть к себе это детское печальное лицо, от него непременно будет пахнуть ванилью…

==========================

с «желтым билетом»*? — Желтый билет — это документ, выдававшийся в царской России проституткам взамен паспорта. Официальное название — заменительный билет. Желтый билет давал женщине право легально заниматься проституцией, работая в борделе. К заменительному билету прилагался медицинский билет, где ставились отметки о медицинском осмотре и уплате государственной пошлины.

 

 

Четверг. В лето 7436 года, месяца июля в 13 — й день (13 — е июля 1928 — го года). Седмица 8 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Москва. Калошин переулок.

 

…Подруга у рыженькой оказалась не очень привлекательной. Его взору предстала худенькая брюнетка монашеского вида, будто стилизованная под нечто среднее между прелестью и целомудрием.

Она вошла в комнатку — спальню, одно короткое мгновение задержавшись в дверях — среднего роста, молодая, с черными нечистыми волосами. В глазах ее не отражалось мысли, но в разрезе их было что — то особенное, пленительное. Нитка жемчуга вокруг морщинистой шеи. Тонкий нос и худые щеки были не напудрены. Рот у женщины был чуть неумело накрашен темной помадой и полуоткрыт. Под грязноватой ночной рубашкой проглядывали соски грудей. Чулок не было. Упавшие белые носки открывали тонкие, коричневатые ноги. Чечель стоял у кровати и не сводил с этих носков взгляда.

Затем он вышел из комнаты. Кухня была рядом, никого в ней не было. В двери на лестницу торчал ключ. Он осторожно повернул его и снял с двери цепочку. С лестницы потянуло сырым холодом.

-Уходите? — неожиданно услышал он позади женский голос.

Чечель, не поворачиваясь, кивнул.

-Я не собираюсь спать с вами, мне есть кого любить.

-Зачем же пошли?

-Любопытство.

-На улице дождь.  — сказала женщина. — Он льет не переставая.

Чечель снова кивнул.

-Может чаю?

Чечель развернулся, окинул рассеянным взглядом женщину, подружку рыженькой, стоявшую в проеме кухонной двери совершенно голой, в носках, и вдруг увидел в углу кухни патефон.

-Это что, патефон? — спросил он.

-Да. Немецкий. «Виктрола». — усмехнулась женщина.  — Весть о том, что у меня появился берлинский патефон, разнеслась с немыслимой быстротой, и вечерами отбою от клиентов не было.

-А почему же он в кухне, не в комнате?

-«Виктрола» — это тот же граммофон, кошмарный символ мещанской стихии. Я определила ему постоянное место — кухня. — улыбнулась женщина. — Это всего лишь слабые попытки завуалировать базис мещанской идеологии.

-И они потерпели крах? — поинтересовался Чечель и женщина как — то по — новому, с каким — то новым любопытством,  взглянула на него.

-Знаете, поначалу я боялась, что из квартиры попросят вон. — улыбнувшись, сказала женщина, слегка прикрыв ладошками свою девчоночью грудь. — Против ожидания, импровизированные концерты имели неслыханный успех. Наши, с подружкой, мысли о том, что мы будем немедленно выселены из квартиры, оказались несколько преждевременными. Но вы представляете, что вытворяли черные пластинки? Как содрогались стены здешнего очага? Описание этого должно занять не менее серии томов в истории нового западноевропейского искусства! Как будто озверелые полчища дробили друг другу челюсти, ревели, рычали, вопили, стонали, рыдали и выли, торжествовали, визжали, гнусавили и безумно хохотали. Одни клиенты восторгались и дрыгали в такт патефонным пластинкам ногами, другие сдержанно подпевали и таинственно качали головой. Большинство сумрачно съедали меня презрительными взорами, по десять раз подряд заставляя вертеть «Сумасшедшую девушку», «До колен» или «Черную страсть». «Виктрола» гремела до рассвета. Только что выпущенные романсы пленяли романтикой пленительной древности: Вяльцева, Потопчина, Шувалова. Над ухом хохотали «Бим — Бом». Джаз — банд также выл и мяукал, в некоторых местах певцы отрывисто подпевали, точь — в – точь, настоящие заграничные куплеты: «Барклай де — Толли //Вудьворт – гудбай»…Я ныряла в водовороте звуков, кружилась как песчинка, захлестнутая трубами. В лицо били, хлестали могущественные волны нового бытия: В конце концов я устала. Я попросту взяла и разбила берлинские пластинки! Патефон же отныне украшает кухню.

-Удивительное дело, в солидном журнале искусства и культуры я прочел статью о необходимости самого широкого распространения патефонов, как могучего двигателя культурного прогресса. — сказал Чечель. — А вы этого прогресса шарахаетесь, как черт ладана, стало быть?

-Ага. А у вас проницательный взгляд.

-Род занятий обязывает.

-Род занятий? Так вы из полиции?

-Не совсем.

Чечель увидел в ней уличную девку, начинающую продавщицу собственного тела. Черт возьми, эти ее носочки…Из нее можно, если постараться, сделать предмет вожделения, восхищения, похоти и зависти. Со всеми вытекающими последствиями, как бы недвумысленно это звучало.

-Если начистоту… — продолжил он с интонацией, словно собирался поведать ей тайну. — Мне вы казались более искушенной, что ли…Более…

-Развратной?

-Нет, скорее, изощренной.

Он подошел к женщине, пальцами — указательным и большим — взял ее за подбородок, чуть приподнял, разглядывая лицо.

-Сядьте.  — сказал он ей. — А с женщинами вы спали?

Она коснулась его руки изящными пальчиками.

-Лучше бы вам так не шутить.

-Я не шучу. Какими языками вы владеете?

-Недавно заполняя анкету для биржи труда на вопрос: «Каким языком владеете, кроме русского?», я ответила: «английским, немецким, французским и латышским». — ответила женщина с вызовом. — Пока что иностранные языки мне не понадобились.

-Возможно, они вам понадобятся. Я хочу предложить вам службу.

-Что — нибудь связанное с элитной проституцией?

-Примерно. Это ведь лучше того, чем торчать, мерзнуть у двереей кабака и ждать, ночь напролет, какого — нибудь шалопая, шулера, сутенера, свиного торговца или девку, чтобы получить трешку.

-Полагаете, я соглашусь?

-Согласитесь. Хотя бы ради перемен в своей жизни.

-Я жду перемен с равнодушием, ибо печалится в жизни тот, кому есть что терять…

 

Глава Третья.

«Бродячие менестрели доноса».

 

Пятница. В лето 7436 года, месяца июля в 14 — й день (14 — е июля 1928 — го года). Седмица 8 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Москва. Шаболовка.

 

…Москва еще спала, но на Калужской площади уже вовсю чинили мостовую, и от лишних фонарей на месте работ было удивительно светло. Первые трамваи Замоскворецкого трамвайного парка, свежевымытые водою, покачиваясь на ходу, только — только начинали выезжать из вагонного сарая, они шли по одноколейной линии; между рельсами коричневела свежая, развороченная земля; накрапывал теплый, мягкий дождик. И от этого света, от этой влажной рыхлой земли, от этой теплой сырости, от выкриков рабочих веяло бодрой тревогой ночного труда…

Редкие грузовички и пикапы подмосковных крестьянских хозяйств неспешно катили к Даниловскому рынку. Вдоль Шаболовки к Донскому монастырю тащился маленький угловатый буро — желтый трамвайчик с выгоревшей нечитаемой надписью «Конь…Шус..ва» на боку и круглыми фарами — глазами. Дверей у трамвайчика не было, вместо них был просто широкий проем, обрамленный резными деревянными перилами, с потолка вдоль всего салона свисали лианы поручней — они были почти черными и гнутыми, даже извилистыми. По бокам тянулись ряды сидений, точнее сказать, скамей. Салон был довольно чист, лишь на полу кое — где виднелись темные пятна, да по углам блестела паутина. Сквозь мутные стекла пробивались розовые рассветные лучи.

Трамвайчик тихо плелся по путям, слегка громыхая внутренностями на стыках рельс. Машин почти не было видно, прохожие тоже попадались редко. Некоторые из них запрыгивали в трамвайчик, но пока что их было слишком мало. Возле старинного Храма Троицы Живоначальной в салон проворно прыгнули двое, протиснулись внутрь салона. Первый, в неброском костюме служащего, с глинисто — зеленым лицом, скосил большими пустыми, жестокими глазами наркомана влево — вправо, осматриваясь; второй, в потертом пиджаке, одетом поверх темной рубашки, с самшитовой тростью, в кепке, надвинутой по самые глаза, скользнул по салону равнодушным взглядом. Никто за ними торопливо не метнулся в вагон, лишь на соседней площадке неуклюже взгромождалась раскрасневшаяся толстуха в фетровой шляпке «клош», способная своими формами привести в неземное восхищение великого Рубенса. Она таращилась по сторонам с тем туповато — философским выражением, какое нередко бывает у русских баб из простонародья. Распахнутую по — домашнему кофту «разлетайку», из — под которой торчала ситцевая рубашка, она даже не озаботилась застегнуть…

Второй из заскочивших в трамвай, двадцать минут назад проделал в туалете неприметной, средней руки, гостиницы «Берлин» — с простенькими меблированными комнатами, у Серпуховской заставы, несколько замысловатых па. Сначала он вставил в рот боксерскую капу, за обе щеки положил ватные тампоны, отчего лицо его приобрело зеленовато — одутловатый цвет, снял рабочую блузу и вывернул ее наизнанку — получился пиджак. На голову он нахлобучил смятую серую кепку  с козырьком, закрывающую лоб и глаза. Затем он вывернул брюки — из светлых они превратились в белые парусиновые. Добавил еще несколько несущественных штрихов, окончательно превратившись из полуночного гуляки в серого московского конторщика — «мышонка» с безобидной внешностью. Вся операция заняла у него меньше пяти минут.    Теперь внешне он выглядел невыразительно — стертым, будто смазанным.

Оба заскочивших в трамвай уселись в заднем левом углу салона, рядышком уселась толстуха, сонно всматриваясь в хмурые, помятые лица ранне — утренних пассажиров и еле слышно забурчала себе под нос что — то про рынок и про какую — то Аглаю «с под Бронниц, будь она неладна со своими огурцами».

Утро поднималось пасмурное, но теплое, парное, с внутренним солнцем, и было совсем приятно трястись в трамвае.

-Отчего же встреча в трамвае? — спросил мужчина в неброском костюме. — Могли бы пройтись.

-А я не хочу шкандыбать. — неожиданно ответил «кепка», пожимая плечами. — Кстати, шкандыбать — термин специфически южный, заменяющий глагол идти.

-Почему же вы не хотите шкандыбать?

-А у меня ноги не казенные.

Откуда — то из — за угла, из чистеньких тупичков нерабочего Замоскворечья, из — за старинных добротных домов, где из окон, завуалированных маркизетовыми занавесями и дорогими гардинами, рвутся по вечерам звуки цыганских романсов и фокстротов, оголтело вылетел автомобиль. Следом за ним другой, третий, четвертый, — целая свора частных такси. Без предупреждающих сигналов, пьяные и вихляющие задами, голосящие «Алеша, ша! Возьми полтоном ниже!…», они пронеслись по сонной Шаболовке. В окне одного из такси можно было разглядеть груду хризантем и женскую фигуру в белом облаке шифона и газа.

-Свадьба. — проворчал лениво «неброский костюм».

-Вижу, что свадьба. — процедил сквозь зубы второй, в кепке и, совершенно неожиданно, рыгнул на весь салон винным перегаром, так, что даже сонная толстуха вздрогнула и, перестав бормотать, опасливо покосилась на него. «Кепка» озорливо ей подмигнул.

-Рановато шпарят. — заметил «неброский костюм». — Или загулялись с вечера еще…

-Эх, Москва, Москва, асфальтовая Россия…Бессонная, «колесная» кавалерия выезжает на рассвете…Шуми, мотор, крути Гаврила… —  с коротким вздохом сказал «кепка». — Здешние приземистые домики, выстроившись неровной линией кривых переулков, все еще крепко хранят в себе традиции прошлого, вы не находите? Нравы «Растеряевской улицы» с бесшабашной удалью пьяных «молодцов» до сих пор не выветрились здесь и подчас находят своих неуклонных последователей.

-Сочинять не пробовали?

-Пробовал…Сейчас эта ватага такси пронесется к Донскому монастырю и от Донского монастыря к «Праге». И будут вкушать.

-Да и черт с нею, со свадьбой…Когда в подобные переулки начинает делать первые вылазки новый культурный быт, он встречает иногда жестокий отпор «растеряевских наследников». — сказал мужчина в неброском костюме.

-Неплохо ввернули…

-Лучше — ка ответьте мне на такой вопрос, который мучает меня еще с гимназических времен: почему это утром вкусен кофе со сливками, а после обеда гораздо вкуснее черный кофе?

-Вот, всегда такие вопросы ставьте. Вот это правильно направленная любознательность. — хмыкнул «кепка».

-Так почему? — настаивал «неброский костюм».

-Вам так и не разъяснили в гимназии? — снова хмыкнул «кепка». — Потому, что утром человек натощак, ему нужно питание, а после обеда он сыт, ему уже питаться не хочется.

-Верно.

-Вы эдаким макаром решили разговор наш завязать?

-Да, нет, просто, к слову…Знаете, я плохо спал накануне…

-Почему? — негромко спросил «кепка».

-Ну, потому что вставать утром было непривычно рано, а ночью ни с того ни с сего начало казаться, что был какой — то виденный во сне, странный и неухваченный, вечерний горизонт…

-Вот — вот, — подхватил собеседник в кепке. — Понимаю…Чудное дрожащее счастье, чем — то схожее с ощущениями детства, с волнением каким — то…

-А кроме того, я подумал еще и о том, что всякая настоящая жизнь должна быть обращением: к чему — то, к кому — то, в кого — то…

-Слова…

-От слов к делу?

-«В начале было Слово…»…Кстати, обращали внимание, что святоотеческие труды ведут взыскующую мысль через творение умной молитвы к священнобезмолвию: «Молчание есть таинство будущего века, к подвижнику уже и теперь доносится его весенняя сила». Словам, хотя люди очень много пишут и еще больше говорят, не слишком — то верят в нашу эпоху. На речь смотрят в пределе как на «пустые звуки» и «сотрясание воздуха», иногда способные нечто сделать, привести к деятельному результату, но не столь уж важные сами по себе, разве только для филологов, слепнущих от книжной пыли и опечаток…Языковая плоть истины мало кого интересует, да и сама «истина» все более уже истолковывается как чисто риторический конструкт, в лучшем случае, — как говорил один немец — перец, — «необходимый вид заблуждения, без которого определенный вид живых существ не мог бы жить». Слово начинает впервые в истории рассматриваться как стратегия обмана.

-Я не из тех, кто предпочитает гармонию молчащих колоколов и чудо молчания. По службе меня именно слово интересует. Так что там наши подопечные задумали? Рассказывайте.

-На второе число готовится акция. Участники — Пётр Соболев, Черепанов, Ковалевич Казимир, Михаил Тямин, Лаврова, Брауде, Трайницкий. Последние трое нынче в Москве. Остальные находятся на даче в подмосковном посёлке Красково, где устроили штаб — квартиру, оборудовали типографию и лабораторию по производству бомб. Адрес вам известен. Это первое. Второе — к нам едет ревизор…Его полномочия предполагают контакт и переговоры с представителями различных групп, во — первых, постановку дела, во — вторых.

-Миссия «лисья», полагаю?

-Полагайте, что угодно. — ответил «кепка».

-Хорошо.

-Итак, в работе нашей была некоторая непредусмотрительность: заготовлялись оболочки для бомб, в смысле, отливались гири для тяжелого спорта, отрезались пустотелые шары, и по мере накопления упаковывались в мешки с рисом. Мешки сдавались на хранения в торговые склады.

-На какие?

-В Сокольниках. В прошлом месяце склады сгорели. Во время же пожара и после него было не до разбивания складов, чтобы отыскать мешки с рисом и получить хотя бы неначиненные еще динамитом бомбы.

-Где маузеры?

-Партию маузеров спрятали. Запальники, бикфордов шнур, динамит и прочее хранится спокойно, у надежного человека.

-Сведите на него, по — тихому, конспиративно. Покажете издалека и где живет, и адрес скажете. Денег вам много перепадает?

«Кепка» помялся, подавленный прямолинейностью вопросов, ответил с запинкой:

-Достаточно.

-А вам лично?

-Половину оговоренной суммы мне кладут в заграничный банк, а вторую половину пересылают сюда, в Москву.

 

Пятница. В лето 7436 года, месяца июля в 14 — й день (14 — е июля 1928 — го года). Седмица 8 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Москва. Ольховская улица.

 

…Рука Карла Брауде быстро, как во время танца, проникла в задний карман брюк, где был нож. Не поднимая руки, он нашел ножом место под бортом пиджака филера — тот отшатнулся, нагнулся, схватившись за рану, да так и остался на корточках.

Карл побежал, хотя и знал, что напрасно бежать. Он уже чувствовал погоню. Два филера нагоняли его, краем глаза он видел, как городовой валит на мостовую Трайницкого. Карл выбежал на освещенную площадь. Спасаться было некуда. Он бросился в ближайший подъезд — подъезд был заперт. Карл Брауде с тоской подумал, что его схватят сейчас и будут бить, не столько здесь, на улице, а там, в участке, будут бить, как бьют инородцев, в особенности тех, которые пыряют ножами полицейских соглядатаев.

…Женский визг заставил оглянуться. Толстая тетка голосила во всю и показывала на него растопыренной пятерней. Им на мгновение овладело спокойствие. Он не сдастся. Карл решил, что не сдастся. Но прежде чем он попытался воткнуть нож себе в сердце, его нагнали, ударили сзади, опрокинули наземь…Филеры заученно схватили его за плечи, мгновенно отвернули ворот пальто, резко стянули вниз, чтобы парализовать движение рук. Нож выпал…

 

Суббота. В лето 7436 года, месяца июля в 15 — й день (15 — е июля 1928 — го года). Седмица 8 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Москва. Измайлово.

 

Генерал Дрозд — Бонячевский за розыск взялся самолично и рьяно. Он терпеть не мог начатых и незаконченных дел. Он знал прекрасно — русский человек лодырь, и ума у русского ни на столечко, чтобы, свою же выгоду соображая, без палки что — нибудь делать, и по доброй воле. Русский век будет ждать, не дождется, чтобы пальцем шевельнуть. Хотят русские бить баклуши, плевать в потолок, а еще, моду взяли — «собак гонять» — то есть, по — современному, почитывать газеты, сидеть по кафэ и трактирам, в театры и на выставки хаживать, одним словом, демонстрировать «европейскую жизнь хороших людей», норовя еще и безответственно пофилософствовать. Русского человека постоянно надо в спину толкать.

Еще генерал не выносил, как в старину говорили старые общественно озабоченные дамы, «кислых физиономий». Человека, впавшего в уныние, он презирал. «Уныние», — говорил он, — «унизительное состояние бессилия, не просто расписка в своем ничтожестве, а засвидетельствованный важный документ: унылый человек — самый благодарный материал для всяких подлостей; если уж сам себя признал мразью, то еще одно новое паскудство эту мразь только размажет, не больше». И кроме того, по его выходило, что унылый человек — самый послушный материал для радикалистов, этих свиных рыл и звериных харь, не прожигаемых и не отравленных никакой совестью, по которым без человеческого материала никак не обойтись. Унылый человек — опора всего зла, прикрытого и изукрашенного, но от которого с души воротит!

Уже посередь ночи сыскари взяли след, как следует прошерстив лихих людей на Москве и окрест, и накрыли — таки шайку, готовившую налет на одну учетно — ссудную кассу и будто бы, по агентурным сведениям, державшую солидный запас взрывчатки. Шайкой предводительствовал некий Козицкий, в прошлом дважды судившийся по уголовным статьям и проходивший по учетам в московском сыске как «Челюсть», поскольку имел склонность к химии как недоучившийся студент и бывший рабочий лако — красочного производства,.

Откладывать не стали — на указанный адрес явились в три часа ночи. На задержание лихой шайки генерал выехал лично. Он хорошо знал, что всякие оперативные действия ведутся или данные собираются по намеченной схеме, но это внешне, на деле же продуманная система немедленно разлаживается, работа попадает в зависимость от сложившихся источников, внутридепартаментских интриг, привычек, в том числе вредных, капризов и дури младших чинов, а главное — от чувствительности бюджета. Половина дел по розыску тормозится в приемном отстойнике, по случайности, нерадивости, человеческой рассеянности. Рутина…Но сейчас ее следовало избегать и действовать быстро, напористо и результативно.

…На треньканье звонка в квартире в Измайлове, долго не откликались. По молчаливому знаку Дрозд — Бонячевского один из сыскарей грохотнул кулаком по дубовой филенке.

-Кто там?

-Открывай, сам черт не брат!

Лязгнули засовы и со скрежетом повернулся ключ…Карманный фонарь облил неярким светом невысокого мужчину во фланелевой домашней куртке с шелковыми отворотами. Хозяин нехорошей квартиры  подслеповато щурился. Он резко подался назад, норовя захлопнуть дверь, но было уже поздно…

-Спокойно. Не шумите…

-Это недоразумение, господа хорошие. Ваше вторжение я считаю произволом и буду жаловаться.

-Ну, будет, в слова играться…

-Какие, к чертям собачьим, слова?! Понятые где?

…На квартире в Измайлове находилась целая компания во время затянувшегося с вечера пиршества, под изрядным хмелем. На столе, между винными и водочными бутылками, среди остатков закуски, лежали игральные карты, зернь*, стопки денег, портсигары с дорогими папиросами, револьвер. В соседней комнате, запертой на массивный замок  — несколько готовых и снаряженных оболочек бомб, но без запалов и взрывателей, стеклянные колбы с кислотой, исписанные тетради с рецептом динамита «Экстра». Не было только взрывчатки.

Хозяин квартиры с ордером на арест и обыск ознакомился с непонятным равнодушием, скользнул глазами по бумаге, сел за стол, обмякший и грузный, ковыряя пальцем невидимое пятнышко на плюшевой скатерти. Генерал присел рядом. Он с деланным равнодушием оглядел стоявшее на замызганном столе дорогое и массивное пресс — папье, совершенно не подходившее к обстановке воровской «малины» и динамитной мастерской, слегка замаскированной под некое кустарное лакокрасочное производство. Генерал взял пресс — папье в руки. В лице хозяина квартиры полыхнул страх. Дрозд — Бонячевский ухватил приметно побледневшее лицо и остро стиснутые челюсти, стал неспешно откручивать мраморную крышку и очень скоро обнаружил в ней крохотный листок тонкой рисовой бумаги, исписанный бисерным почерком.

-Это что? — спросил он.

Но «Челюсть», поднаторевший в общении с представителями закона и порядка, не раз носивший бубнового туза на спине*, сумел взять себя в руки. Моргнул, придавая глазам сонное выражение, сказал вялым стертым голосом:

-Да так, пустяшное. Долги карточные…

-Это как же? Вот, скажем четыреста пятьдесят два рублика и сорок три копейки…Или: четыреста тридцать рублей двадцать две копейки…Так с копейками — и карточный долг? В преферанс, что ли тут играли?

-Грешен был, с компаньонами любил в преферанс перекинуться, — подхватил «Челюсть». — То я запишу, а на другой раз и сам мог оказаться не в авантаже, и тогда на меня долг карточный записывали…

Дмитрий Филиппович  слушал и думал, что отгадка где — то рядом, что она примитивно проста, что дело не в карточных долгах. Странная, очень странная запись для карточных долгов. И зачем ее стоило записывать на крохотулечном листке рисовой бумаги и хранить в пресс — папье? Генерал ухватить отгадку не мог. И вдруг…

-Постой, постой…Четыреста пятьдесят два рубля и сорок три копейки…Так вот, что за карточные долги у вас тут записаны и запрятаны! Четыре — пятьдесят два — сорок три…Это ж телефонный нумер!

-Обознались, господин хороший…

-Ой, ли?! — усомнился Дрозд — Бонячевский. — Учтите, нумера эти установим в два счета.

-Ищите, ваша сила… — по тону, каким была сказана фраза, показалось, что хозяин нехорошей квартиры «поплыл».

-Времени мало, вокруг ходить и около не стану. — сказал Дрозд — Бонячевский. — Чуете, почему мы здесь?

К столу неслышно подошел помощник генерала Иван Левин, человек невиданной лютости и силы, наводивший страх на уголовных одним своим видом, встал за спиной «Челюсти».

-По мою душу из созвездия «гончих псов» частенько являются… — ответил любитель преферанса с уголовным прошлым. — В этот раз фраернулись вы.

-Да ладно, голубь, хватит причитать, — махнул рукой Иван Левин. — Как там у поэта одного, у крестьянского сына: «Не криви улыбку, руки теребя, — я люблю другую, только не тебя»? Разберемся, сказано тебе! Подадим к подъезду авто, и помчишься ты, в красивую, но недолгую жизнь…

-Понятые где?

-Есть такая замечательная русская поговорка: спроси не стараго, спроси бывалаго. — сказал Дрозд — Бонячевский, глянув на своего помощника, и тот еле заметно кивнул.

-«Белым лебедем»* уже не пролетишь, как не старайся.

-Пугать не надо, начальник.

-Не пугаю, шут тебя дери. — спокойно сказал Левин.

-Оно и видно.

-А сами вы, Козицкий, как мыслите? — поинтересовался Дрозд — Бонячевский и через плечо бросил своим сыскарям, негромко, — Обыск продолжать, гостей заарестовать, тщательно допросить.

-Мне сдается, что вы не по той мерке рубаху шьете. — ответил «Челюсть».

-В этот раз в самый цвет шьем и ты это прекрасно знаешь и понимаешь, любезный. — покачал головой Иван Левин.

«Челюсть» посмотрел на помощника генерала сверлящим взглядом и с расстановкой промолвил:

-Вы меня, пожалуйста, не «тыкайте». Не забывайте, что я такой же интеллигент, как и вы.

-Хорош интеллигент, что и говорить! Ты не интеллигент, а убийца и изверг рода человеческого!

-Да я тебя, тля, мусор, в гробу видал. — выдал «Челюсть» внезапно и инстинктивно втянул голову в плечи, ожидая затрещины от сыскного.

-Давай считать, что ты, калач битый и тертый, всеми собаками травленный, «марку» держал сколь можно, фасон сыскным выказал знатный. — внезапно совершенно спокойным тоном сказал Левин. — Таперича сказывал бы ты лучше, кому загнал динамит? Я просто уверен, что ты не на улице нашел покупателя на свой опасный товар, и где его норка прекрасно знаешь, потому как приметлив и подстраховаться был просто обязан.

-И вы, господин хороший, вот так, на раз — два, приходите в мой дом, с таким манером, будто я из — под скулы отгрыз у кого — то лопатник и мильон народу пальцами в меня указал?! И просите за здорово живешь из блохи голенище скроить?! — возмутился «Челюсть» и Дрозд — Бонячевский с удовлетворением подумал, что «клиент» еще не готов торговаться, но уже близок к тому.

-Подумай, стоит ли ужом вертеться, лгать, изворачиваться? В конце концов мы все выясним, и будет тебе от этого большая незадача. — Левин, произнеся эти слова, наклонился к «Химику», посмотрел ему в лицо и подмигнул, давая понять, что именно так все и случится, и ему станет все известно. — Порадь.

-Допустим, что — то интересное вы с языка сорвете…

-Язык на то и дан человеку, чтобы лгать — это кто сказал, не знаешь? — нравоучительно сказал Иван Левин. — Впрочем, сие неважно. Но одно дело — охотничьи и рыбацкие рассказы, ложь о несчастной любви и бедной жизни, а еще ложь, когда человек лжет словом, и телом, и помышлением — это ложь любовных историй, слова в которых так однообразны и приемы не оригинальны, что им поверит или ребенок или дурак, и уж совсем другое дело — это ложь о неопровержимых доказательствах. В твоем случае подобная ложь приведет к единственно возможному результату.

-Это какому? — открыто ухмыльнулся «Челюсть», показав генералу две золотые фиксы.

-Сегодня перевезут тебя из этих измайловских хором в следственную часть… — сокрушенным тоном сказал Левин.

-На «Шпалерку»*? Не по — моему профилю заведение, однако и там люди тоже живут.

-Что, и на «Шпалерке», в следственной тюрьме, приходилось бывать? — удивленно вздохнув, спросил Левин, и жарко задышал в ухо «преферансисту». — Нет? Старая, добротная, можно сказать, «образцовая тюрьма», на триста семнадцать одиночных камер. Есть и женские и мужские камеры. Есть также общие камеры. И карцеры. И ты знаешь, пустуют многие камеры, да — с…

-Зачем вы мне это говорите, начальник?

-На «Шпалерке» получишь изолированную комнату со всеми удобствами. — продолжил Левин, но уже  бесцветным, сухим тоном. — В последнее никакой иронии я не вкладываю — удобства налицо: миниатюрная раковина умывальника и самый натуральный унитаз с промывным бачком. Словом, все одиночные камеры во внутренней тюрьме имеют и ватерклозеты. Кроме того, в камере есть железная койка, железный стол и железное сиденье, накрепко приделанное к стене. Ну, есть и неудобства — жиденький, сомнительной чистоты матрасик на койке и подушка с солдатским одеялом. Так ведь, не дома — с, надо понимать…Ах, да, еще звуки…Арестант, лишенный возможности следить за временем по часам, привыкает определять его по звукам, проникающим в камеру извне. Звуки разнообразны. Они возвещают то об утренней уборке, то о раздаче пищи; иногда, раздаваясь в неурочный час, они говорят о таинственной, не совсем понятной жизни, которая идет своим чередом за замкнутой дверью. И ни прогулок, ни книг, ни бумаги, ни карандашей. Дело твое серьезное, режим содержания подразумевается особый. Да — с…

-Да к чему вы мне про это? — снова воскликнул «Челюсть», но восклицание вышло какое — то неубедительное, сдавленное.

-А к тому, чтобы… — Левин сделал короткую паузу, быстро глянул на генерала и рубанул резко, — Чтобы ты жопой не вилял, потрох сучий! Ты вляпался по крайнему разу!

-Вы пришли, грозите мне несусветными карами, суете голый протокол, а я под ним еще и расписаться должен?! — возмутился «Челюсть».

-Ковшик менный упал на нно, оно хошь и досанно, ну да ланно — все онно…

-Это вы по — каковски сейчас со мною?

-Смеются так, про вологодских.  — сказал Левин. — Неужто не слыхал такой присказки?

-Я разное слыхивал.

-Так я про вологодских продолжу…У нас же теперь казнят редко. У нас теперь делают иначе: подвальная камера с земляными полами, без печи, без оконца, с единственной щелью в двери, достаточной для того, чтобы просунуть снаружи кружку с водой и ломоть хлеба. Из всех вещей в камере — тюфяк с перегнившей соломой. Ни прогулок, ни свиданий, ни писем, не посылок с воли. «Неисходная тюрьма», слыхал? В лютую вологодскую зиму она свое дело делает. Расправа по своей жестокости не уступает смертной казни государевых преступников.

-Холоду вы напустили преизрядно. — криво усмехнулся «Челюсть», и было видно, что слова грозного сыскаря произвели должное впечатление.

-Отважный ты, как я погляжу.  — протянул Левин. — Ну, смотри…Один вот тоже думал, что долго проживет, у него, мол, отец до семидесяти дотянул, а помер, когда за бумажкой наклонялся.

-Что вы хотите, я пока в толк взять не могу?

-Можете, можете. — проговорил Дрозд — Бонячевский негромко. — Про динамит, к примеру…

-Вы ей — богу, витаете в эмпиреях и на ходу придумываете сказки в стиле «ах, хорошо, что никто не знает, что Румпельштильцхен меня называют». — пожал плечами «Челюсть». — Ну, какой динамит? Откуда у меня динамит?

-Обратились к вам и вы, «Челюсть», взрывчатку им дали, вернее продали. — словно не слыша любителя преферанса, продолжил генерал. — Напрямую продали или через посредника? Это первый вопрос. И второй вопрос, вдодачу, как говорится, — И хде того покупателя квартира, куда он ходит поспать и покушать? Вы же его пропасли до порога, уверен. Страховались. Так страховой случай, можно сказать, наступил, любезный. Шепчите нам адресок и опишите клиента.

-Да откуда вы все это взяли, начальники?!

-Козицкий, я готов с вами договариваться, но не стану торговаться. Того, что мы нашли здесь при обыске, хватит на гроб с музыкой.

-Мне надо подумать…

-Минуты хватит?

-Условия договора? — процедил «Челюсть», уставясь в пол.

-За полную свою откровенность внакладе не останетесь, обещаю. — твердо сказал Дрозд — Бонячевский.

-Свежо предание, дальше сами знаете…Я выложу вам бомбиста на блюдце, а в суде он брякнет про мои гешефты и прости — прощай…

-Ты, стало быть желаешь за свои старания гостиницу «Регина», шикарнейший номер с картинами во всю стену, телефоном и отдельным ватером, а в зубах чтоб дымилась сигара? — недобро усмехнулся стоявший подле «Челюсти» Левин.

-Срок мне скостят? Или влепят «четвертной»*? — прищурился «Челюсть». — И закурить дай, я дышать не могу без курева.

Дрозд — Бонячевский швырнул ему через стол пачку папирос, спички, сказал, махнув рукой:

-Берите. А насчет сроков…Вы же не фраер желторотый, знаете: сроки устанавливает суд. Но при разбирательстве ваше чистосердечное будет учтено.

-Ладно, банкуйте…

-Другой коленкор! — одобрительно проговорил Левин и дружелюбно похлопал «Челюсть» по плечу. — Ты, если тебя отполировать, Шаляпиным в нашем деле можешь быть, Шекспиром! Искорка в тебе есть!

============================

Зернь* — небольшие косточки с белою и черною сторонами. Также зернь — азартная игра в небольшие косточки с белой и чёрной сторонами, особенно распространённая в России в XVI и XVII столетиях, а также именование самих косточек (выигрыш определялся тем, какой стороной упадут брошенные косточки; искусники умели всегда бросать так, что они падали той стороной, какой им хотелось).

не раз носивший «бубнового туза» на спине* (жарг.) — на воровском жаргоне «бубновым тузом» называлась деталь униформы каторжанина, лоскут в виде ромба желтого или красного цвета.

«Белым лебедем»* не пролетишь ( жарг.) — осуждение в каторжные работы на срок до четырех лет.

-На «Шпалерку»*? (жарг.) — Прямо за зданием Московского страхового общества «Якорь», что на Балчуге, в Космодамиановском переулке, в бывших шпалерных мастерских, переделанных и перестроенных архитектором Гунстом, располагалась «Шпалерка» — следственная часть Департамента Государственной Охраны с внутренней тюрьмой.

влепят «четвертной»* (жарг.) — осуждение в каторжные работы сроком на двадцать пять лет.

 

Суббота. В лето 7436 года, месяца июля в 15 — й день (15 — е июля 1928 — го года). Седмица 8 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Москва. Страстной бульвар. Сквер возле Страстного мужского монастыря.

 

…Ехать пришлось на грязном скрипучем трамвае, останавливавшемся почти на каждом перекрестке. Вагоновожатый надоедливо — раздражающе трезвонил при каждой остановке или задержке.

У Петровского переулка Чечель аккуратно слез и пошел по крохотной улице, которая выходила на Страстной бульвар против «Европейского Паласа». Он машинально поймал себя на мысли, что отсюда, из глубины, был хорошо виден подъезд  гостиницы. Тем, кто хотел бы наблюдать за «Европейским Паласом» не обязательно было устраиваться на Большой Дмитровке или Страстном бульваре, где прогуливались медлительные городовые и маячили по углам агенты сыскной полиции. Как это раньше не приходило в голову?

Он прошелся вдоль витрины, за стеклом которой были выставлены пыльные бумажные цветы, банки с сапожной ваксой и цветастые тапочки на суконной подошве, поглядел на большие часы над гостиницей, озабоченно качнул головой и заторопился.

Чечель переждал, пока по Страстному проедет трамвай, потом пересек улицу, направляясь к скверу возле Страстного мужского монастыря. Час был не поздний, но народу на бульваре было немного, хотя огни горели вовсю. Купол «Европейского Паласа» в начале Большой Дмитровки с синематографом и огромным кафе, расцветился узором из двух тысяч электрических лампочек. Было так ярко, что Чечель мог разглядеть швейцара «Европейского паласа», стоявшего у подъезда в легкой, с рысьим воротником ливрее и бесстрастно взиравшего на прохожих.

На самом Чечеле, в пенсне с толстыми стеклами, жидковатый для московского лета пиджак сидел как казачье седло на корове и делал его не столько одетым, сколько смешным, похожим больше на вытащенного из воды пескаря.

…При входе в сквер безногий инвалид в затрепанной рубахе продавал поштучно папиросы. У инвалида был отсутствующий взгляд, небритые щеки и заострившийся нос. В свете ближнего фонаря лучше всего были видны протянутые к прохожим жилистые руки и кожаные нашлепки на выставленных культях.

В скверике, под голым чахлым тополем, стояла худощавая женщина в сером платье. Худое лицо под полями шляпы выглядело утомленным, в темных глазах застыло безразличие.

-Зайдем в кафе? — предложил неожиданно Чечель, подходя к женщине. — Тут, недалече.

…У стойки кофейни «Буфф» двое мастеровых в шерстяных жилетах, весело болтали с хозяином. За столиками сидело три человека. Все оглянулись на вошедших.

Стройная, гибкая, с огромными синими глазами, официантка приблизилась к столику, занятому Чечелем и его спутницей. Женщина посмотрела на официантку. Губы официантки вздрогнули:

-Что желаете?

На официантке была строгая синяя юбка, белоснежный передник и кокетливая наколка. На вид ей можно было дать не больше двадцати. В ее красоте, в наигранной наивности синих глаз пряталось что — то настораживающее. Спутница Чечеля улыбнулась:

— Хотелось бы выпить кофе.

Смерив посетительницу взглядом, официантка ответила нейтрально:

-Пожалуйста.

-И еще…

-Я слушаю.

-Гренки с сыром и с солью есть?

-Да, есть.

-Кофе со слиффками. Два. — сказал Чечель и повернулся к своей спутнице. — Нельзя ли угостить вас ликером с горчицей?

Женщина смотрела, как официантка быстро записывает в блокнот заказ; красивые руки, длинные пальцы, ухоженные ногти…Она вдруг почувствовала звериную радость от ее присутствия.

-Все?

-Да.

-Хорошо, сейчас я все принесу.

Да, в этой официантке было все, чтобы нравиться мужчинам. И женщинам. Стройность, легкость, уверенность в себе. Это чувствуется во всем: в глазах, в манере говорить, в каждом движении.

Официантка осторожно поставила на стол ликер, кофейник, кувшинчик со сливками, накрытую салфеткой тарелку с гренками и ушла. Сделав вид, что занята кофе и ликером, спутница Чечеля заметила уголком глаза: остановившись в проходе, официантка что — то коротко сказала метрдотелю, тот невозмутимо кивнул, тут же исчез.

Примерно минут через пять, выскользнув из — за портьеры и сделав дружелюбное лицо, официантка подошла к столику:

-Что — нибудь еще?

-Спасибо, ничего.  — ответил Чечель. — Посчитаете?

-Конечно. — девушка смотрела на женщину и мужчину, как полагается хорошо подготовленной официантке. — Рубль двадцать четыре.

Чечель положил на скатерть два рубля:

-Большое спасибо. Кофе был замечательным. Сдачи не надо…

Взяв деньги, официантка улыбнулась, но на этот раз улыбка оказалась нарочито деревянной.

-Простите, что — то не так?

-Нет, все так. — сказал Чечель.

-Всего вам доброго…

Когда они вновь оказались на улице, спутница Чечеля спросила, с вызовом:

-Теперь куда?

-Работу мы с вами начнем завтра. Или на днях. — задумчиво сказал он.

 

Среда. В лето 7436 года, месяца июля в 19 — й день (19 — е июля 1928 — го года). Седмица 9 — я по Пятидесятнице, Глас седьмой.

Москва. Кадашевская слобода.

…В начале Большой Ордынской улицы, где надо съезжать с Балчуга по Малому Каменному мосту на Водоотводную набережную, стоит славная Кадашевская слобода, или Кадаши. Давным — давно, при Иване Грозном еще, здесь жили бондари — кадаши. Кадки они мастерили, лохани, бочонки — окоренки, потому и получила свое название Кадашевская царская слобода. Освобожденные  от повинностей при Федоре Борисовиче, бондари наладили мелкотоварное производство. Жители Кадашевской слободы представляли достаточно зажиточную часть ремесленного люда и имели некоторые финансовые излишки, чтобы за свой счет построить двухэтажный каменный храм Воскресения в Кадашах, вокруг которого объединилась вся слобода.

Но после великого пожара 1616 года на выгоревшем пустыре обосновались уже другие люди — монахи. Выбрали место напротив Болотной площади, за Водоотводным каналом для возведения Храма Великомученика Георгия Победоносца, а при нем —  подворья Спасо — Преображенского Соловецкого монастыря, которое стало впоследствии центром богословских, риторских наук и просвещения. В подворье монастырское, «ради российского рода просвещения, свободных мудростей учения» выписаны были ученые соловецкие монахи во главе со старцем Порфирием. Старец тот призван был к государю для беседы на тему, как соединить науку и церковь. И дал простой ответ: надо, чтобы ученые были верующими, а монахи — учеными…

Спервоначалу попечению старца Порфирия дана была Справная школа, где стали готовить печатников (справщиков), а такожде разрабатывали русский гражданский шрифт для печатания светских книг. На прирезанных к подворью участках отстроены были каменные двухэтажные палаты Справной школы, явились государевы печатники, поставили в Кадашах, в Черниговском переулке штанбу (печатный стан) и стали печатать, вкупе с  церковными книгами и гражданские. Порфирий взялся и за упрощение алфавитного состава и начертания букв, что должно было способствовать развитию просвещения. В Справную школу стали отправлять не только печатному делу учиться:  посылали московскую приказную молодежь — учиться языкам, грамматике славянской, греческой и латинской, «даже до риторики и философии». Словом, эта школа явилась предтечей первого вольного братства на Руси — «Училища Славенския грамматики» при церкви Великомученика Георгия Победоносца. За Справной школой возникла в Кадашах Государева Цифирная школа, где стали обучать для Руси счетоводов. Вослед за монахами пришли в Кадаши государевы толмачи, обосновавшиеся в Татарской слободе, у церкви святого великомученика Никиты, близ Большой Ордынской дороги.

Весной 1624 года старец Порфирий помер, а его ближайший помощник монах Иоаким (будущий монастырский настоятель, а позже патриарх Московский и Всея Руси) поднес царю Федору Борисовичу на утверждение «Книжную Привилегию», которая являлась уставом высшего учебного заведения — Училища. Привилегия состояла из предисловия и четырнадцати пунктов, и касалась большей частью предметов, предлагаемых к обучению: «наук гражданских и духовных, наченше от грамматики, риторики, пиитики, диалектики, философии розумительной, естественной и нравной, даже до богословия, учения правосудия духовнага  и мирскага и прочих всех свободных наук». Обучение в Училище должно было быть бесплатным, ученики — обеспечиваться стипендиями, а  престарелые учителя — пенсиями. Выпускников предполагалось трудоустраивать в зависимости от происхождения: «приличные чины по их разуму» или «в государские чины для благородных»…

18 — го сентября 1624 года, в день, когда почитается в народе Святая великомученица Ариадна, Федором Борисовичем был именной указ на устройство «Универсума — Училища Славенския грамматики» — первого в России университета.

Через несколько лет архив и обширная библиотека Училища переехали на Никольскую улицу, в Заиконоспасский монастырь. Училище же возглавил, по царскому именному указу, Игнатий Алексеевич Кучкин — один из первых «русских робяток» перед которыми в бытность царем Бориса Федоровича открыли свои двери лучшие учебные заведения Англии — Винчестер, Итон, Кембридж и Оксфорд.

Стараниями Кучкина Училище стало всесословным…Приступлено было к постройке новых палат, которая проходила по четкому градостроительному плану того времени. После пристраивали к ним все новые и новые палаты, учебные корпуса, типографию с издательством, библиотеку, астрономическую обсерваторию, университетскую больницу, ботанический сад, музей…

К концу XIX века, когда прекратились перестройки, столичный университет в «Кадашах» представлял собою не просто высшее учебное заведение, но и целый культурный городок. Он включал в себя около сотни зданий, в которых располагались несколько научно — исследовательских институтов, без малого два десятка факультетов, более сотни кафедр. Его территория была спланирована таким образом, что все находилось в десяти минутах ходьбы. Студентов, «учительное братство», расположившихся в Кадашевской слободе, по традиции называли «кадашами». При университете функционировали автономные исследовательские центры (экономической теории, литературной критики, архитектуры), обсерватория, университетская больница. В «Кадашах» имеются собственная библиотека и музей, а также свое издательство. Половина лицеистов состояла из выпускников престижных частных гимназий. Они с детства были натасканы в спорте, благодаря элитному обучению интеллектуально превосходили выходцев из среднего класса, привыкли к богатству и власти.

Собственно, окончание элитной частной гимназии и престижного лицея давало юноше высокий шанс на поступление в университет, особенно если частная гимназия была связана с определенным университетом. А окончание университета давало юноше хороший старт для политической или государственной карьеры. Частные гимназии и лицеи играли в русском обществе очень важную роль. Они не позволяли новым поколениям российской элиты, консервативной по своей сути, воспринять развивающиеся в Европе капиталистические ценности и становится частью новой экономической системы. Традиционной России нужны были лидеры с традиционными ценностями…

В «Кадашах» и свел случай, а точнее, Сергей Владимирович Чечель, Кристину Уинем — Рич с его «Галатеей»…

…Профессор Павел Федорович Балкен, потомок майора шведской службы Николая Балкена, перебравшегося в Россию при Федоре Борисовиче Годунове, в середине XVII века и принятого служить с чином полковника, был невысокий, лысоватый человек, словно скрепленный шарнирами. Он не мог спокойно сидеть на месте, то и дело вскакивал, бурно жестикулировал, раздувал ноздри, беспрерывно стряхивал с костюма несуществующие крошки и пылинки.

Профессор уже около получаса вел свой монолог о функциональной роли старой Ганзы и постепенно перешел к русской истории…

-…Видите ли, российская цивилизация несмотря ни на что, несмотря на более чем трехсотлетний опыт приращения к Европе, не является цивилизацией европейского типа, для которой характерно доминирование общества над государством, а все еще напоминает цивилизацию восточного типа, с характерным для нее господством государства над обществом. — профессор Балкен говорил с упоением, слегка закатив глаза. — При этом для каждого типа цивилизаций характерен свой способ развития. Для цивилизаций европейского типа, где общество доминирует над государством, характерен линейный тип развития. В этом случае между обществом и государством существует прямая и обратная связь, с помощью которой общество при содействии государства проводит реформы в собственных интересах, при этом качестве внутреннего импульса для проведения реформ выступают потребности развития данного общества. По — другому развиваются восточные цивилизации, в том числе и Россия, в которых государство доминирует над обществом. Способ их эволюции получил название догоняющего типа развития. Поскольку для цивилизаций восточного типа характерно отсутствие внутреннего импульса развития, то они меняются, ориентируясь не на потребности своего общества как цивилизаций западного типа, а на внешнюю политическую цель, в качестве которой выступает враждебное иностранное государство. В борьбе с этим государством цивилизации восточного типа проводят внутренние реформы до тех пор, пока внешняя угроза не исчезает. Особенностью цивилизаций восточного типа является наличие у них только прямой связи — от государства к обществу при почти полном отсутствии обратной связи — от общества к государству, а также то, что без наличия внешнего противника такие цивилизации не в состоянии развиваться. При этом, если в восточной цивилизации проводить реформы по — европейски, то есть начиная с демократических реформ, то в ней начинаются дезорганизация и хаос, заканчивающиеся ее распадом. Эта особенность российской цивилизации не сразу была понята и первым отечественным реформатором, царем Борисом, считавшим, что Россия  — европейская цивилизация, и начавшим было проводить в ней реформы по европейскому образцу. И эти реформы чуть было не окончились катастрофой поистине вселенского масштаба…

-Пожалуй, не соглашусь, — осторожно заметила Кристина Уинем — Рич. — В старомосковском православном самосознании не возникало и мысли о принадлежности России к Западу или Востоку. Россия была сама собой, без комплексов, без зависти к чужим достижениям, с чувством морального превосходства и уверенности в своем будущем. Да и первым отечественным реформатором, насколько помнится из гимназического и училищного курсов истории, называли Ивана Васильевича…

-Да, отчасти так. Отчасти.  — закивал головой профессор. — Примером первого в российской истории подобного неудачного проведения реформ стали преобразования Ивана IV Грозного. На начальном, как бы сказали наши доморощенные  веками либералы, демократическом этапе реформ Избранной рады в России был создан первый представительный орган власти — Земский собор, приказы — органы исполнительной власти, а судебные функции передавались в руки выбранных населением судей. Таким образом, делалась попытка проведения европейских реформ, то есть разделения власти на законодательную, исполнительную и судебную. Но нельзя не отметить, что  предпринятые попытки выйти на мировую арену, то бишь, «прорубить окно в Европу»,  Иваном Грозным предпринимались на его собственных условиях. Он трепетно относился к своим титулам, создавая легенду о древности своего происхождения. Любил в своих многочисленных посланиях ссылаться на славные страницы русской истории, говорить о славных российских правителях. Иоанн IV в переписке с европейскими монархами подчеркивал божественное и наследственное происхождение своей власти. Он был тем правителем, который выступал воплощением старомосковской самодостаточной российской православной идентичности. Добиться эффективного управления страной демократическими мерами Иван Грозный не смог, так как ослабление централизации было воспринято нашим народом — христолюбцем не как переход к самоуправлению, а как сигнал к дезорганизации, к отказу от уплаты налогов и к увеличению числа уголовных преступлений, иначе говоря — к анархии, смуте и  к ослаблению страны. Ответом на это стала попытка Ивана IV укрепить государственную власть с помощью политики опричнины, что привело к падению Избранной рады и террору против всех сословий российского общества, не оправдавшего его доверия. В то же время Иван Грозный был первым, кто обратил внимание на непосредственную связь между демократическими реформами и ослаблением российской государственности, результатом чего стало прекращение им демократических преобразований Избранной рады и возвращение к политике централизации, принявшей форму опричнины. Однако это понимание не было характерно для всего российского общества, по-прежнему стремившегося к демократическим реформам по европейскому типу. Поэтому прекращение правящей династии Рюриковичей предоставило российскому обществу возможность повторения попытки демократического реформирования страны. Этому способствовало то обстоятельство, что все вероятные российские правители с 1598 года, а их и не так много — то и было: Шуйские, Романовы, Годуновы, Бельские —  являлись бы выборными и должны были бы в своей деятельности учитывать интересы российского общества, объективно заинтересованного в предоставлении ему большей политической свободы. В связи с этим их деятельность неизбежно приобретала бы более демократический характер и по своему характеру соответствовала бы периоду реформ Избранной рады, являясь по сути дела его логическим продолжением. Что в таком случае следовало бы ожидать? Какого результата?

-Ежели следовать вашим препозициям, полагаю, что при повторной попытке проведения в России демократических реформ европейского типа и европейскими же мерами, стал бы распад страны и возникшая в этой связи угроза потери национальной независимости. — негромко сказал Чечель, «случайно» оказавшийся рядом, и не один, а с обворожительной девушкой. — Рад видеть вас, профессор, в добром здравии…

-Взаимно, Сергей Владимирович. Прошу покорнейше: Кристина Уинем — Рич, я правильно вас назвал, — из английской торгово — дипломатической миссии. Интересуется историей Ганзы.

-Кто бы мог подумать? — пробормотал Чечель.

-Чечель, Сергей Владимирович. Историк — исследователь. Служит в Архиве Министерства Иностранных дел. — отрекомендовал подошедшего Чечеля профессор и не без гордости добавил. — Мой ученик.

-Вера Павловна. —  Чечель  галантным жестом указал на свою спутницу.

Девушка присела с каким-то недоумением в глазах.

-Итак, распад страны… — начал Чечель.

-Верно. — подхватил профессор с жаром. — Данное обстоятельство на какой — то период убедило большую часть российского общества в гибельности для страны дальнейшего движения по этому пути и способствовало принятию решения о возврате к традиционному для России образу жизни, основанному на самодержавии в политике, крепостном праве в экономике и православии в религии.

-Скорее, это стало ясно государю Борису, а не российскому обществу? — лениво пробросил Чечель.

-Вспомните, как Борис на царство взошел! Борис Годунов, избранный на царство Земским собором! Да и как взошел — успех, триумф, небывало урожайный первый год правления!

-Помнится, Карамзин сообщал о его первых двух годах царствования как  лучших во всей российской  истории.

-Именно так, — подхватил профессор Балкен. — В это время был издан Указ о восстановлении выхода крестьян в Юрьев день, строились школы, для борьбы с пьянством была запрещена свободная продажа спиртных напитков, расширились контакты с Западной Европой, откуда в Россию стали приезжать на службу чиновники, ремесленники и врачи. Никто из прежних российских правителей не отличался такой благосклонностью к иностранцам, как Борис Годунов. Царь приобрел огромную популярность в стране благодаря заботам о бедных и нищих. Но даже он вскорости понял, что своей сбалансированной политикой в отношении всех слоев российского населения навел на себя негодование чиновников земли Русской, то есть боярского сословия, ожидавшего от Бориса больших привилегий, но не получивших их. И царь «закрутил гайки». Но в то же самое время царь Борис истинно понимал — за боярами, за шапками соболиными, за рясами черными стоит самолюбивое: «Мы Третий Рим!».

-Упрекаете? А ведь Борис Годунов был первым русским самодержцем, который попытался внутреннее, духовное осознание сакрального преемства Древний Израиль — Рим — Византия — Россия закрепить внешне — посредством грандиозного архитектурного проекта.- сказал Чечель.

-Не упрекаю, нет. — возразил Балкен. — Борис Годунов не «почивал» на троне — он трудился, служил Церкви и воспитывал народ. Как в 381 году Константинополь был назван на Вселенском Соборе Новым, Вторым Римом, так в 1589 году, еще до своего воцарения, Борис способствовал тому, чтобы в Уложенной грамоте Московского Освященного Собора, утвердившего в России патриаршество, давняя мечта Русской Церкви, между прочим, была официально закреплена идея России как Последнего, Третьего Рима. При царе Борисе началось массовое церковное строительство: будучи благочестивым человеком, правитель тратил огромные средства, делая грандиозные пожертвования монастырям. В этот период продолжилась характерная для времен Стоглавого Собора симфония духовной и государственной властей. Во время коронации нового царя, 3 — го сентября 1598 года происходила сознательная ориентация на чин византийских василевсов, и Борис стал первым русским царем, венчанным на царство одним из пяти патриархов Вселенской Церкви. Неудивительно поэтому, что Посольская книга по связям России с Грецией зафиксировала обращение к русскому царю как к царю России — Третьего Рима: «Богом поставленному и Богом избранному самодержцу святому царю всеа Руси и всех благоверных христиан». А патриарх Иерусалимский Софроний V писал в письме Борису, что «кроме Бога инаго помошника не имеем и заступника и покровителя во днях сих, и на тебя возлагаем все наше упование и надежду». Царь Борис не только достойно нес свое служение, но и совершил деяния, к которым его, казалось бы, никто не обязывал, и которые вместе с тем демонстрируют всю глубину личности царя Бориса Федоровича, равно как и глубокое проникновение им в суть русской национальной идеи. Он вознамерился создать в Москве новый, главный, собор — в честь Воскресения Христова: Святая Святых. При этом нельзя не обратить внимание на то, что русский царь явно апеллировал к двум более ранним событиям.

-Каким?

-Утверждение праздника Обновления храма Воскресения Христова в Иерусалиме, Воскресение словущее, принадлежит святому византийскому императору Константину. А еще раньше царь Соломон, правление которого было расцветом древнееврейского государства, стал основателем иерусалимского храма — по образу и подобию Скинии, внутренней частью которой и была та Святая Святых, которую хотел воссоздать Борис и которое воссоздал его сын Федор Великий. Все посещавшие Москву иностранцы отмечали, что никогда прежде русский царь и его дворец не были столь великолепны. В архитектуре, иконописи, стенописи, ювелирном искусстве и книжной миниатюре в правление Бориса Годунова, а после и сына его, Федора, происходило бурное цветение, традиционно именуемое «годуновским стилем». Цари покровительствовали книгопечатанию и образованности, боролись с питейными заведениями, продолжили освоение Сибири, развивали городскую инфраструктуру, вели продуманную хозяйственную политику. Царь Борис, например, ввел запрет на бездумную рубку леса, регламентировал добычу «мягкой рухляди», запретил вывоз детей из родных мест. Он регулировал демографию и запретил отбирать землю у аборигенов Урала, Сибири и Дальнего Востока, взимать подати с больных и увечных и прочее. Царь Борис не вел войн и отношения с соседями строил только при помощи дипломатии. Это время характеризуется поощрением торговли и отодвиганием русской границы, заметьте, без войн, все южнее и южнее. Царь умело использовал борьбу Речи Посполитой и Швеции за Ливонию и ослабление Крыма, не забывая при этом и о турецком направлении: он поддержал Молдавию против Турции. Так как же я могу упрекать? Я о другом.

-О другом? О чем? А что же «Третий Рим»?

-Соболиные шапки на лавках готовы были сидеть и преть до скончания века, в кислых шубах, но только чтоб мошна полна и звон повсюду колокольный. А вся остатняя Россия — пускай в рубищах гнойных ходит, да в язвах, пускай и остается такая — слепая, темная, безграмотная…Понимаете ли…На развитие русской цивилизации изначально неизгладимый отпечаток наложило принятие христианства в его православной разновидности с характерными для православной хозяйственной этики низкими оценками мирского труда, обрядоверием и цезаризмом.

-Но христианская доктрина признает в принципе ценность преобразовательного труда. И тем отличается, например, от буддизма, который видит в земной жизни одно лишь страдание. — сказала Кристина Уинем — Рич, поглядывая краешком глаза на обворожительную незнакомку.

-Однако, и вы не будете этого отрицать — сам труд рассматривается различными христианскими конфессиями существенно по — разному. — сказал профессор. — В отличие не только от появившихся позднее протестантских вероисповеданий, но и от современного ей католицизма, восточно — христианская религиозная традиция рассматривала труд как неприятную необходимость, наказание человечеству за первородный грех.  Русское православие не давало высших духовных санкций для активной работы в миру. Физический труд, производство потребительских благ, занял в православной культуре подчиненное место по сравнению с трудом духовным, молитвой. Сфера земного, материального благополучия котировалась не высоко, материальный труд нигде не ставился в один ряд со спасением и терпением.

-Читала, читала…- вдруг произнесла обворожительная девушка, Вера Павловна, и зарделась в смущении. — Самоутверждение было направлено внутрь себя, на «устроение» собственной личности. Так как — то, ежели не путаю…

-Не путаете. — удовлетворенно сказал профессор балкен. — Вы демонстрируете отменные знания русской истории. Нетипично для молодой девушки. И…Потрясающе!

-Так вы иностранка? Англичанка? — спросил Чечель у Кристины Уинем — Рич. — Как вам удалось так блестяще овладеть русским языком? Вы говорите совершенно без акцента, по — московски. Подозреваю, язык вы познавали в семье. И в чтении и разговорно.

-Дык эта, тово — самово…Здешняя  я, стало быть, прохфессар…  — ответила дурашливо Кристина и, глядя на вытянувшееся в немом удивлении лицо профессора, засмеялась.

-Нравится работать в Москве?

-Конечно! – улыбнулась Кристина, кротко, как — то застенчиво. — Тем не менее меня угнетает чрезмерная бюрократизация русских. Порой на простое согласование уходит очень много времени. А в делах коммерческих, коими приходится мне заниматься, это не очень хорошо. Проволочки нередко приводят к упущению выгоды.

-Многие принципиальные решения должны приниматься расчетливо, о нюансах забывать нельзя. — возразил профессор.

Все четверо сдержанно засмеялись. Вера Павловна улыбнулась уголком рта, она, кажется, старалась не мешать, предоставляя другим вволю наговориться, лишь наблюдая за ними.

-Вот видите, налицо противостояние двух разных коммерческих систем! — воскликнул Чечель.

-Иногда для достижения консенсуса не мешает, чтобы и перья немножко полетели.  — заметил профессор. — Однако, мы слегка отвлеклись, я продолжу. Подобные факторы обусловили «нерыночность» русского национального характера, преобладание этики выживания, отношение к накопительству и собственности как к отрицательным ценностям. Царь Борис с этим вынужден был считаться. И посему, Борис, отыграл немного назад. Но все же не оставил надежды поднять Россию на дыбы, сломить упрямство боярское…Отыграл, затормозил…

-И тем спас Россию.  — серьезным тоном произнес Чечель. — Объективно ведь так.

-Да. — профессор Балкен с благодарностью посмотрел на своего бывшего ученика. — А иначе бы смута стала бы Смутой с большой буквы. И полякам бы войну проиграли, и  внутренние враги бесчинствовали бы в России. Может быть и католической церкви в лице папы римского удалось бы подчинить себе Россию. Впрочем, нет худа без добра. Общеизвестно, что степень проникновения новшеств в толщу старомосковского уклада жизни при Борисе и при сыне его, Федоре Великом, была различной…В одних случаях, как например, в быту, преобразования коснулись узкого слоя общества, оказав влияние прежде всего на его верхи. Множество поколений крестьян и после принятия Органического Регламента не расставалось ни с бородой, ни с сермяжными зипунами. Но в области строительства флота, в области строительства структуры государственного аппарата, внешней политики, промышленного развития, архитектуры, живописи, распространения научных знаний, градостроительства, наконец, были столь глубокими и устойчивыми, что позволяют нам считать Федора первым в России «рэволюционэром», причем не ординарным, а «рэволюционэром на троне». Стремление реформировать Россию все — таки сохранялось, но и враждебное окружение, что внешнее, что внутреннее, тоже никуда не делось. В условиях борьбы с этим окружением в конце концов и удалось провести модернизацию государства и внутренние реформы. Страшно и подумать, как бы решался сейчас земельный вопрос, не введи Федор Великий в 1630 году «крестьянские артикли».

-Это из серии про его величество случай? — спросила, очаровательно улыбнувшись, Кристина Уинем — Рич и снова посмотрела на девушку..

-Случай? Вероятно…- задумчиво сказал Балкен. — Еще Бонапарт говорил: «Случай — это единственный законный царь вселенной»…Случай решает многое. А в политике и в истории  — так и подавно. Случай решает зачастую все. Вот представьте себе, что 20 — го января 1605 года самозванный царевич Димитрий не возглавил свою первую и последнюю в жизни атаку, поведя за собой польскую кавалерию? Если бы под самозванным царевичем не убит бы был аргамак и он бессильно не опрокинулся бы на снег, а наемник — иноземец Розен не хватил бы его в тот момент палашом по башке?  Возможно, царские воеводы так и не решились бы ввести в дело главные силы и самозваный царевич Димитрий, ну то есть тот самый пресловутый Гришка Отрепьев, мог бы праздновать победу своего сбродного войска над царской армией? Неизвестно, как бы тогда повернулась история России…

-И Польши… — как эхо, тихо добавила Вера Павловна и снова по — детски засмущалась, покраснела.

-Да, и Польши. И случай, его величество случай, вернее сказать, сразу несколько случаев, решили судьбу самозванца. С Отрепьевым было покончено к вечеру того же дня — всю его разношерстную толпу русские разбили, уничтожили и рассеяли. Самого лжецаревича в Москву на цепи привезли и  судили, и казнили на Лобном месте. В течение зимы и весны 1605 года все бунты Годунов усмирил, а всего через несколько лет его сын, Федор Великий, разбил польско — литовское войско Яна Сапеги, подавил мятеж Болотникова, отразил набег ногайцев…С русской смутой было покончено. Царь Федор развернул все свои европейские реформы и взял матушку Русь не токмо в батоги. Ведь ему почти удалось сделать то, чего не смогли ранее сделать разрушительные войны: погубить историческое самосознание и чувство преемственности по отношению к своему прошлому. Рецепция импульсов западной модернизации чуть было не исказила и не отделила самосознание народных масс.

Кристина Уинем — Рич усмехнулась, покачала головой:

-Так это сделано было в последующем, насколько я помню из русской истории?

-Не совсем так. Лишь в какой — то мере и степени.

-Федор сделал. — сказал Вера Павловна и Чечель с недоуменным любопытством глянул на свою «Галатею», от которой ничего подобного не ожидал до сей поры. — Великий…

-Федор Борисович… — пробормотал профессор. — Вот уж повезло России с царем, истинно повезло…Известно, что Федор Годунов с малых лет готовился отцом к управлению государством и занимал положение соправителя, сохранилась даже их совместная печать. До Федора цари осознавали жизненную необходимость завоевания  для России балтийского побережья. Но Федор пошел дальше этого интереса. Он воплотил его в конкретные внешнеполитические цели, создал средства их достижения и успешно достиг их. Иван Грозный воевал за Балтику двадцать четыре года и не только не приобрел вершка побережья, но потерял его важнейшие части. Он потерпел полное поражение и совершенно разорил страну. Федор Великий за восемь лет разгромил опаснейшего врага, завоевал на огромном протяжении балтийское побережье, а затем заставил Европу признать эти справедливые и оправданные приобретения. Далее…Ни Федор Иоаннович, ни Борис Годунов так и не сумели добиться решения внешнеполитических задач России во взаимоотношениях с Ганзой. Основной неудачей русской дипломатии во взаимоотношениях с Ганзой стал провал проектов по возрождению русского балтийского мореходства через Нарву и Ивангород. И в этом нет вины Ганзейского союза, который в те годы пытался выстроить более прочные отношения с Россией, засылая в Москву посольства за посольством, поскольку ганзейский, преимущественно торговый, флот не мог пробить для Москвы балтийскую блокаду со стороны Швеции, обладавшей первоклассным военно — морским флотом.

-Вот этот момент хотелось бы прояснить поподробнее. — сказала англичанка. — Взаимоотношения Ганзы с русскими городами составили целую эпоху в истории последних. Если я не ошибаюсь, наиболее тесные отношения с Ганзой поддерживал Великий Новгород, в котором даже находились одни из крупнейших филиалов Ганзы — Готский и Немецкий «дворы» иноземных купцов?

-Не ошибаетесь. — ответил профессор Балкен. — Кстати, мы вероятно, скоро увидем самый настоящий ренессанс некогда влиятельного торгового союза. Уже создан в России международный клуб со штаб — квартирой в Великом Новгороде…

-А где же ещё? — усмехнулся Чечель. — Профессор, так царю Федору, выходит, удалось проанализировать

причину провалов проектов по возрождению русского присутствия на Балтике?

-Да, он сумел — таки выстроить правильную дипломатическую игру со шведами. Результат, как говорится, налицо. При Федоре Борисовиче Нарва превратилась в русский торговый порт на Балтике. В устье реки заложили крепость, налепили причалов. Крупные торговые суда на рейде десятками вставали. В несколько лет Нарва разрослась неимоверно, ощетинилась на европейский лад отстроенными фортами и бастионами, складов понастроили, факторий европейских…Вот уж воистину, кто в Европу окно прорубил — Федор! Кстати, еще при Борисе было положено начало российскому «академическому зарубежью», а при Федоре продолжилось. Борис отправил в Европу восемнадцать боярских детей «для науки разных языков и грамот», его сын Федор уже отправлял десятками! Не все его представители достигли больших высот в науке, не все вернулись в Россию образованными специалистами. А иные и совсем не вернулись. Россия давно уже нуждалась в людях с европейским образованием. Без этого невозможно было вести дипломатическую деятельность, осуществлять экономические и политические меры, способные хотя бы частично ликвидировать отставание страны от ведущих держав. Говоря шире, вообще невозможно было занять сколько — нибудь достойное место среди своих соседей по Европе. В какой — то мере потребность в специалистах с образованием европейского уровня удовлетворялась путем приглашения на русскую службу иностранцев. Федор Великий пуще прежнего Россию стал на дыбы ставить, через колено ломать. В отличие от Иоанна Грозного, Федор был воспитан не на духовной православной литературе, а больше общением с обитателями Немецкой слободы. Он оказался восприимчив не только к западным модернизациям, но и западным нравам и обычаям, чем  вероятно отравил, онемечил национальное сознание высших классов русского общества. Проводя вестернизацию, Федор — реформатор обрек интеллектуальную элиту страны и русское общество на неизбежный европоцентризм. С этих пор российский византизм стал казаться фикцией, так как плоды западного просвещения лишили страну его ярких внешних проявлений, и тем не менее византизм остался. Обретя европейские формы, Россия сохранила византийское содержание, но утратила при этом понимание своего византизма, стала страной с расколотым сознанием. Это противоречие между европейскими формами и византийским содержанием дало о себе знать, вылившись в спор славянофилов и западников — первое явное свидетельство поразившего русское общество кризиса национальной и культурной идентичности. Потеря преемственных связей по отношению к собственной истории и культурное обособление правящей и образованной элиты от народных масс после реформ, укрепление государства и превращение его в мощную державу, включенную в европейские международные отношения, привели к тому, что хранительницей русской культуры стала церковь. Она, как живой и действующий институт, стала тем источником, благодаря которому можно было укреплять русское самосознание в условиях постоянного давления западно — европейского общественного мнения, повсеместной вестернизации элиты.

-Да уж…Уж больно осторожен он был, Федор… — сказала Вера Павловна и Чечель вновь недоуменно взглянул на нее, и англичанка окинула девушку прицельно, оценивающе..

-Осторожен? Да. Правил Федор осторожно, с оглядкой, тщательно взвешивая «за» и «против» при решении как сложных, так и второстепенных проблем. Советников вокруг него было, понятно, много, рекомендаций, порой взаимоисключающих одна другую, они давали изрядно. Но чем и удивителен был молодой царь, так умением выбрать оптимальный вариант из обилия предложений. Большинство указов Федора являлись столь содержательными и дальновидными, что их и сейчас было бы полезно изучить монархам, президентам и премьер — министрам…

 

Среда. В лето 7436 года, месяца июля в 19 — й день (19 — е июля 1928 — го года). Седмица 9 — я по Пятидесятнице, Глас седьмой.

Москва. Пятницкая улица.

 

…Когда профессор Балкен, после неуловимого сигнала Чечеля, суетливо откланялся («Дела — с, дела — с, судари и сударыни мои») и на рысях двинулся прочь, в университетские коридоры, Вера Павловна, все также застенчиво улыбаясь, сказала:

-Впечатляюще. У меня стойкое ощущение, что я только что прослушала университетский курс по истории…

-Мне до зарезу нужна была его консультация. — засмеялась англичанка. — Но, я, право, не ожидала, что это зайдет так далеко…

-Как у вас со временем, миссис? — деловито спросил Чечель.

-Мисс.

-О, простите…

-Есть время. Вы хотите предложить что — то?

-Да. — Чечель сделал вид, что слегка растерялся от напористости английской дамы.

-Желали бы продолжить знакомство?

-Вы проницательны. — ответил Чечель, все еще будто тушуясь.

-Я не возражаю.

-Я и Вера Павловна будем иметь честь.

Уинем — Рич посмотрела на девушку — Вера Павловна молчала, уставившись глазами на носок своей изящной туфельки, — признак того, что мыслительная деятельность под прической продолжалась.

Обедали компанией в модном кафе на Пятницкой, Чечель задавал какие — то дежурные вопросы, англичанка отвечала. Интересовало его не сильно много: чем она занималась, знает ли языки кроме русского. Потом он чрезвычайно увлекся, по-видимому вспомнив монолог профессора Балкена и…

-Его понесло. — шепнула на ушко очаровательная Вера Павловна, обдав Кристину уловимым запахом миндаля…

-…Понимаете, на Руси, в отличие от, скажем, Италии — классической страны Ренессанса, не было материальных памятников античности, как одной из составляющих историко — культурных предпосылок Возрождения… — Чечель, размахивая руками, рассказывал увлеченно, вдохновенно, как человек, которому была хорошо знакома и понятна обсуждаемая тема. — Их функции выполняли сочинения греческих и римских авторов, труды которых показали прогрессивным слоям московского общества высшие образцы культуры, не пронизанные церковной идеологией и средневековыми традициями. Они размывали в сознании московитов фундаментальные доктрины Средневековья, подготавливая восприятие идеологии Нового времени…

-Как интересно. — безо всякого интереса сказала Уинем — Рич. — Значит вы историк? Историей занимаетесь?

-Да, историей, и отчасти филиграноведением. Изучаю водяные знаки преимущественно старой черпальной бумаги. Термин «черпальная» применяется для обозначения бумаги, изготовленной вручную, полистно, до внедрения машинного способа производства бумаги. Термин удобен своей наглядностью, так как происходит от названия одного из обязательных при таком способе производства технологических приемов.

-Для меня ваши пространные объяснения — лес густой, как у вас, у русских, говорят. — ответила англичанка. — Я изучала филологию. Что это за наука такая — филиграноведение? Что она дает?

-Филиграноведение является одной из вспомогательных исторических дисциплин, позволяющая датировать недатированные памятники письменности, прослеживать торговые пути распространения бумаги — именно с началом использования бумаги в качестве материала для письма связан качественно новый уровень распространения книжной культуры, поэтому исследование бумаги, несомненно, является важным аспектом изучения книги.

-То есть вы, в большей части, историк книжного дела? Но тогда почему вы служите в архиве МИДа?

-В архиве внешнеполитического ведомства зачастую приходится прибегать к историческим документам для подтверждения или опровержения тех или иных политических коллизий на уровне взаимоотношений государств. Например, один из двух написанных на Руси бумажных актов XIV века, сохранившихся до нашего времени, — договор смоленского князя Ивана Александровича с ливонским магистром и рижским епископом.

-И что же, позвольте узнать, дает изучение этого документа, помимо исторического аспекта? — кажется, женщина наконец, решила проявить некоторое любопытство, но сделала это, скорее, вынужденно.

-Приведенный мною пример показателен для понимания роли Риги как посредника при проникновении западной бумаги в Россию.  — страстно сказал Чечель. — А, скажем, торговый дом Штромеров, основатель первой в Германии бумажной мельницы, в Пелнице, близ Нюрнберга, поставлял бумагу в Ригу, уже начиная с 1401 года!

-Как здорово.

-Тем легче проводить аналогии, вы не находите?

-И что, у вас и работы научные какие — нибудь имеются? — спросила Уинем — Рич.

-Да, есть научные труды, так сказать. Немного. Я, правда, больше занимался вопросом относительно ввоза и распространения бумаги через Архангельск, через архангельский порт. Это другой крупнейший центр торговли с европейскими странами. По Архангельску, к сожалению, есть данные, только начиная с XVI века! А ведь Архангельск сослужил немалую службу в деле установления англо — русских отношений. Я могу вам порекомендовать работы Георгия Арнольдовича Енша. Он учился на экономическом факультете Гамбургского университета, в прошлом году защитил диссертацию на тему «Торговля Риги в XVII веке»! И вообще занимается не только изучением промышленности Прибалтики, но и филигранями бумаги. Готовит публикацию книги очерков истории производства бумаги в Польских Инфлянтах, Курляндии с XV до середины XIX века. Кстати, Енш коллекционирует бумагу с водяными знаками, которые имел возможность получить. Дело в том, что ему, как и мне, впрочем, приходится сталкиваться с практикой чистки архивных дел: извлечения и удаления из папок листов чистой бумаги с целью уменьшения объема хранимого материала. Это, знаете ли…Понимая значение старой бумаги для развития различных областей науки, Енш занялся собиранием этих листов и тем самым положил начало своей интереснейшей коллекции бумаги. Я кое — что передавал ему из своих скромных запасов листов бумаги.

-О, у вас тоже есть коллекция?

-Совсем небольшая. — Чечель виновато развел руками. — Так, всего несколько образцов листов с филигранями. Собственно, вся коллекция умещается в несколько папок и занимает совсем немного места. Еще имеется гербовая, актовая и вексельная бумага, пергамен, а также бумага машинной выделки с водяными знаками.

-Я вижу, вы по — настоящему влюблены в дело изучения бумаги. — скучающе сказала англичанка.

-Есть немного. — смущенно пробормотал Чечель. — Тем более, сейчас филиграни в бумаги практически исчезли. С одной стороны, это можно объяснить чисто техническими условиями производства бумаги — чрезвычайным увеличением оборотов цилиндра…

-Что, простите?

-Dandy roll.

-Что? — спросила Вера Павловна.

-Этим края выступающих над поверхностью цилиндра филиграней рвут бумажную ленту. — пояснил словоохотливо Чечель.

-Вера, простите. — Кристина Уинем-Рич наклонилась к очаровательной девушке и шепотом, едва — едва не касаясь губами ее прелестного ушка, выдохнула. — Мне кажется, вам стоит посетить дамскую комнату…

-Да? — несколько удивленно ответила Вера Павловна.

-Я в этом уверена. — беззвучно сказала Кристина и едва не застонала от нахлынувшего на нее трепетного волнения. Она, уже не стесняясь, не сводила глаз с левой ножки девушки, на которой немного неряшливо сполз белый носочек…

-Я схожу с вами, вы не возражаете? — сказала англичанка с придыханием и добавила, обращаясь к Чечелю. — Вы сможете стойко перенести наше вынужденное отсутствие на некоторое время?

Чечель кивнул, салютуя рюмкой ликера и проводил удаляющихся в дамскую комнату женщин коротким выразительным взглядом…Носочек сработал…

…Остаток этого дня, вечер, и, разумеется, ночь, прошли без участия Сергея Владимировича. Он с легким чувством удовлетворения читал позже рапортички филеров о времяпрепровождении «сладкой парочки»: ресторация, полунагие женщины с бесстрастными лицами, прижимавшиеся к своим кавалерам, проделывая бесстыдные телодвижения, столики, покрытые увядаемыми цветами, бутылки шампанского, мужчины в смокингах, с жирными или изможденными, самодовольными и глупыми лицами, с печатью скуки и разврата, женщины с голыми спинами, глазами, противоестественно обрамленными синей краской, кроваво — красными губами и стриженными волосами. Запах. Запах. Запах — пота, вина, сигар, духов…

 

Вторник. В лето 7436 года, месяца августа в 29 — й день (29 — е августа 1928 года). Седмица 15-я по Пятидесятнице, Глас пятый.

Москва. Казанные торговые ряды.

 

…Тесно, по — восточному пестро и шумно в Казанных рядах, что в Кожевниках, недалеко от Саратовского вокзала. И там и тут купчишки в цветастых халатах, стеганых куртках, чалмах, тюбетейках, тростниковых шляпах, войлочных колпаках и фесках, криком заходились, орали, перебивая друг друга, предлагая свой товар. Не накричишься — не расторгуешься. Вокруг народ — Москва город людный. А это и вовсе столичное чудо — Московский восточный базар…Для каждого вида товара здесь существовали отдельные павильоны — лари, лари, лавки, ковровые, ювелирные, мебельные, фруктовые, золотые, с пряностями, с восточными специями, всевозможные ремесленнические мастерские, где обрабатывали медь и делали из нее различные восхитительные работы, чайные со вкусным чаем со специями и сладостями (сахаром, домашним козинаком, халвой, орешками и изюмом). В Казанных рядах найти можно все, что угодно: рисовую и тростниковую бумагу, кожу, благовония, тибетские амулеты, индийскую бронзу, шелк, атлас, ювелирные изделия тончайшей работы, ковры с причудливыми узорами, расписную посуду и резные сундуки. Торгуют здесь товарами со всего Востока, со всей Азии, а покупатели приезжают чуть ли не со всего мира.

Московский восточный базар издревле были не только местом торговли, но и местом встреч деловых людей. Общеизвестно, что одна из первых мусульманских общин в Москве сложилась на месте «посольского квартала», или Ордынской Татарской слободы, и служила интересам международных торговых связей Москвы. Там же, в Замоскворечье, имелись конные рынки, а позже мастерские по выделке и обработке кожи, отчего и весь район получил название Кожевники. Из Ногайской степи татары приводили тысячи голов лошадей, которые использовались как тягловая сила для городского транспорта вплоть до конца XIX — начала XX века. Понятно, что именно в Татарскую слободу прибывали не только крымские и ногайские торговцы, но со временем и казанские, и астраханские, и персидские, и вообще восточные, а позже и азиатские купцы…

…Сергей Владимирович Чечель, тяжело ступая, прихрамывая на правую ногу, прошелся неспешно по центральному, ковровому ряду, что ему надо увидел и шагнул к лавке, в дверях которой стоял невысокий улыбающийся мужчина в пестром теплом халате и линялой турецкой феске. Тот, сложив руки у груди, с почтением низко склонился. Быстрые, острые глаза его без страха глянули в лицо Чечеля и спрятались под опущенными желтыми веками. Отступив назад, он широко распахнул звякнувшую хитрыми колокольцами дверь. Сергей Владимирович шагнул через высокий порог. В лицо пахнуло щекочущими запахами пряностей. Здесь, чувствовалось, не на копейки торговали. В лавке на полках тускло поблескивали длинногорлые медные кувшины, отсвечивали льдистым холодом серебряные пудовые блюда, чеканенные на жарком Востоке, лежали персидские, туркменские, афганские, бухарские, ручной работы, ковры. Далек был путь этих товаров, и цена им в Москве была велика.

Чечель прошел через всю лавку прямиком в конторскую комнатку. Купец вошел вслед за Чечелем, тщательно притворил дверь и хлопнул в ладоши. Тут же невесть откуда вынырнул юркий, чернявый мальчишка, расстелил перед гостем белый анатолийский ковер, разостлал скатерть, бросил подушки, принес бронзовые тарелки с миндальными пирожными и вяленой дыней. Купец округло, от сердца, показал гостю на подушки. Чечель грузно опустился на ковер. Купец легко присел на пятки, и его бескровные губы зашелестели неразборчивые слова молитвы. Сергей Владимирович поморщился и негромко буркнул:

-Асаф, заканчивай ты это представление.

Но тот и бровью не повел. Помолившись, купец из великого уважения к гостю сам наполнил чашки крепким, как вино, чаем. Чечель поднес чашку ко рту, отхлебнул глоток.

-Выкладывай, Асаф, что за разговор у тебя ко мне? — сказал Чечель и отщипнул от пирожного, бросил сладкую крошку в рот. Купец по — восточному мягко улыбнулся, отпил чай, едва касаясь губами края чашки.

-Не тяни, Асаф. — устало сказал Чечель, прикрыв глаза.

-Сергей Владимирович, дорогой, погодите, дайте соблюсти традиции и приличия восточного торгового гостеприимства. — ответил купец, поправляя линялую феску.

Он запустил руку в складки стеганого халата, достал блестящую коробочку и бросил щепотку порошка на угли. Порошок зашипел, и из жаровни поднялись тонкие струйки текучего ароматного дымка.

-Считай, что ритуал полностью соблюден. — махнул рукой Чечель. — Хотя от тебя, бухарского еврея, сие и не требуется. Молчать ровно столько, сколько того пожелает гость тоже не нужно. Говори, чего звал? Что за дело? — и упираясь кулаками в ковер, подался вперед.

К доносам Сергей Владимирович Чечель вообще относился с брезгливостью, хотя умом понимал их несомненную, в иных случаях, полезность. Купец — торговец Асаф был из тех поганцев, что ручек марать не желали; в дерьме по уши, но ручки непременно чтоб чистенькие. Посланьице Чечелю Асаф написал как «верный и честный подданный», согрешивший, но страсть как желающий невинность соблюсти. Но финтил, финтил бухарский еврей, фирюльничал. А все равно белые нитки торчали, гнусную душонку выдавали…

Тайные осведомители буквально пропитали всю ткань российского общества на всех его уровнях. Они вторгались в частную жизнь, доносили о дискуссиях в учебных аудиториях и читальных залах, на улицах. В очередях, бросали вызов святости храмов. Это люди сумерек, рожденные страхом и питающие страх. Они говорили шепотом.

Если донос на ближнего своего, на родственника, соседа или сослуживца всегда считался недостойным деянием, подлежащим моральному осуждению — бытовая этика как бы обозначала и охраняла границы автономного, независимого от государства существования личности, то иначе обстояло дело с доносами на чужаков, на «начальство», на злоупотребления местных властей и чиновников. Подобный поступок часто требовал от доносителя мужества, готовности пострадать «за народ». Без множества таких деяний, ежечасно и ежедневно совершаемых «оскорбленными и униженными», совершенно невозможно представить себе хоть какую — то систему контроля верховной власти над ее местными агентами.

«Бродячие менестрели доноса» смущали покой русского обывателя угнетающими подробностями «раскрытых» и еще не раскрытых заговоров.

Доброволец системы тайного политического сыска убежден, что выполняет патриотический долг, погружаясь сам, вместе со своей семьей в пучину заговорщической деятельности. Он неизменно прибегает либо к извращению фактов, либо (явление более типичное) к извращению значения фактов. Убежденный в существовании злонамеренного, подрывного заговора, способного душить нацию, он начинает видеть измену под каждой кроватью. Для него все, что делает заговорщик, подернуто дымкой подготовляемого мятежа.этот тип информатора,как правило, вербуется из людей, спекулирующих на патриотизме. Он ждет от соотечественников признания и восхищения своим мужеством. Его внутренняя потребность — представить в преувеличенном виде опасности, подстерегающие страну, — чрезвычайно велика. Уж если ему суждено стать Святым Георгием, то, разумеется, чудовище, которое предстоит уничтожить, обязательно должно быть драконом…

…Асаф Соломонович Ачильдиев, выходец из еврейской общины в Бухаре, один из тех еврейских купцов — «азиатцев», к коим российское законодательство поощрительно относилось, всплеснул руками:

-Эх, Сергей Владимирович, сколько ж мы не виделись — то? С полгода наверное?

-Восемь месяцев.

-Стороной мою лавчонку обходите, будто обидел я вас чем — то. А ведь вы всегда можете рассчитывать на мою откровенность и искренность.

-Асаф, кончай мне этих одесских штучек! — рассердился Чечель. — И прекрати строить из себя всю мудрость востока.

-Ох, как ни тяни, а разговор надо начинать. — вздохнул купец, гибкими пальцами перебирая четки.

-Начинай не издали.

Но Асаф Соломонович не начинал, как будто собирался с мыслями. Он вновь наполнил чашки, откинулся на подушки. Неожиданно он взглянул прямо в зрачки Чечеля и спросил:

-Сергей Владимирович, дорогой мой и уважаемый гость, не поможете ли советом добрым?

-Излагай.

И Асаф стал излагать суть дела…Одна иностранная девица, по всей видимости англичанка, в достатке, время