«Страсти по Матвееву».

8
1

Пролог.

 

В морозном январском окне пригородного поезда проплывал бледный купол Звенигородской обсерватории, похожей на вкопанное в землю до половины огромное серо — стальное яйцо. Зима  припоздала, но зато теперь, во второй месяц, разом брала свое. Канун Рождества пришел с морозной синью, с кристаллическим холодом и упругой прозрачностью. Было холодно, бело, матово. Плавно покачивало вагон. Поезд пробегал каждый перегон и, запыхавшись, фырчал, утомленно вздыхал на обнесенных снегом остановках — полустанках.

«Страсти по Матвееву».

Женщина отвела печальный и задумчивый взгляд от окна (за оледенелым окном все тоже — угрюмая снежная равнина, уныло, сиротливо и вдово) и осмотрела вагон. В вагоне было тепло, тихо, электрические лампочки излучали в него мягкий, приветливый свет. Пассажиров в этот ранний час было не очень много. Напротив нее сидела бледная, с грустным лицом девушка, в хороших итальянских сапожках, вокруг которой плыл еле уловимо уловимый аромат дешевого цветочного парфюма. Духи должны быть французскими, костюм — английским, обувь — итальянской. Это правило пришло еще из тьмутараканьских  времен.

Скамейку через проход занимали священник  и  Лейб — Гвардии драгун из Гундертмаркова полка* в новой «серорячей», то есть «серы горячей», бледно — желтой шинели с меховым воротником. Рядом с ними — детина крестьянского вида, худощавый, с большой, окладистой бородой огненно — рыжего цвета. Чуть дальше сидели старикан  в гражданском узком, старомодного покроя пальто с каракулевым воротником, с реденькой бородкой клинушком, с ядовитой, ехидной улыбкой — складочкой, с узенькими глазами, подслеповатыми, с хитрецой, пожилой, упитанный мужчина, по виду бывший чиновник,  жизнелюбивый толстяк, боящийся скучной старости ( небось и мемуары пробовал писать, хотя на наверняка службе зарекался и без конца повторял, что мол, не сумасшедший, чтобы писать), а теперь вынужденный заполнять пенсионные годы перечитыванием литературных классиков, лечением затемнения в легких и бриджем по вечерам,  и с ним дама неопределенного возраста, с красивым острым носиком. За ними — толстая, невысокого роста, широколицая брюнетка. В молодости красива или не красива, — нельзя было сказать. На ее лице застыло навеки выражение важности и надменности.

Позади широколицой брюнетки устроились студентик в зеленой студенческой шинели и в такой же фуражке, нахлобученной на нахмуренные, сдвинутые брови, дама в белой шляпке, меховой, с густой вуалью, и молодой улыбчивый парень, одетый под рассеянного сибирского художника: в старомодном, но теплом тулупе, в черной папахе, в валенках, с промерзшим этюдником подмышкой. Руки его наверняка пахли краской, тулуп — дымом, папаха — табаком и дешевыми папиросами, и ещё какими — нибудь  забытыми бесполезными вещами. На кистях рук были видны следы плохо отмытой масляной краски. Но улыбка евонная была не приветливая, скованная. Настороженная улыбка. И оглядывался он по сторонам несколько медленнее, чем полагается в таких случаях — голову вертел равномерно, так обычно не делают. Филер*? Похоже на то. Но видать молодой, малоопытный. Боится сорваться. Боится перестать контролировать каждый свой шаг и каждое слово. Оттого он напрочь забывает девиз филерский: не привлекать к себе внимание, уметь растворяться  в массе похожих на тебя, уметь потеряться.

Женщина выделила бы, пожалуй, еще сухощавого мужичка, по виду мастерового,  без особых примет (она усмехнулась про себя: даже анекдот такой есть — «особые приметы — без усов и бороды»), но с бегающими глазками — мужичок стоял в тамбуре, и кажется, буравил взглядом: она ощущала это животом, неприятно нывшим. Мастеровой, а одет с иголочки, во все новехонькое. Человек, одетый с головы до ног в совершенно новую одежду, всегда вызывает подозрения. Да  вот еще буравящий взгляд…Филеров учили особо: не устанавливать визуальный контакт с наблюдаемым лицом, попросту не пялиться на него, не выдавать интерес к человеку…Хотя, как знать…Она машинально поправила платок и улыбнулась про себя. Где — то она читала, что заинтересованная особа, испытывая приязнь или симпатию к мужчине, машинально прикасается к своим волосам, прихорашивается, играет локонами. Этим женщина обращает на себя внимание. Аналогичное значение имеют касания своего лица, игра с украшениями, шляпками и «прихорашивания». Ерунда, наверное…На всякий случай женщина изобразила на лице приветливость. Впрочем, никогда не угадать, что может показаться привлекательным для мужчин. Говорят, что все пессимисты уверены в порочности женщин, а все оптимисты на это надеются…

В углу, у выхода в тамбур, сгорбилась худая, нарумяненная сверх всякой меры, старушка с блестящими глазами в глубоких провалах глазниц.

В присутствии филера или филеров, ничего удивительного не было — наружное наблюдение в целях охраны высочайших особ всегда должно осуществляться парами филёров, патрулирующих вверенную им местность в различных направлениях — ведь поезд медленно приближался к железнодорожному вокзалу, в полутора верстах от которого находилась царская резиденция. Поэтому окрест действовал жесткий контроль над всеми приезжавшими. Дворцовой городовой страже было поручено вести неослабное наблюдение за всеми отправляющимися в Царское Село по железной дороге. В Царском Селе было создано Регистрационное бюро, в котором работали лучшие агенты из отряда наружного наблюдения. Работа Регистрационного бюро была поставлена таким образом, что любой человек, приезжавший в царскую резиденцию или окружавшие ее населенные пункты, был обязан в течение двадцати четырех часов встретиться с одним из сотрудников бюро, чтобы подтвердить свою личность. Тех, кто этого не делал, брали под жесткое наблюдение для полной проверки личности. В ведение Регистрационного бюро также входила фиксация имени каждого, кто обращался к царю или только подходил к нему. Если это был человек неизвестный, отмечались его характерные черты, чтобы можно было установить личность. Агенты Регистрационного бюро даже имели право на самостоятельный политический сыск.  Исключительно «в видах обеспечения безопасности высочайших их царских величеств и наследника»… При этом действовали агенты неназойливо. Но российский обыватель все же недолюбливал их. Так уж повелось в России, что общество недолюбливает тех, кто призван охранять его покой. Больше, пожалуй, всех доставалось как раз тем, кого обыватели меньше всего видели, о ком практически ничего не знали.

Девушка напротив немного нервничала, в задумчивости кривила лицо, будто что — то мешало сосредоточиться на какой — то важной мысли. Дважды прислонялась лбом к вагонному стеклу. Это, по всей видимости, помогало ей отслеживать всех в вагоне и охлаждало голову. Может, она уже догадалась, что ей не выпутаться? Может быть, она хотела что — то сделать, позвать на помощь? Сердчишко — то бьется…Она что — то шептала. Что? «Мама, помоги!»? «Не надо!»? Какая чепуха, ей никто не поможет. Зачем суетиться зря? Все равно все будет так, как в одной старой русской присказке говорится: «Всю ночь кормить, а к утру зарезать»…М — да, а ведь девица почти была уверена, что все идет хорошо, ничего не вызывало подозрений. Женщина бросила на девицу участливо – скорбный, сочувствующий взгляд, и та ответила кроткой, подростковой, вымученной полуулыбкой. Что она все — таки там бормочет себе под нос? «Хочу жить!»? О какой жизни она говорит или думает? Вся наша жизнь как на ладони. И огромных усилий стоит сохранить ее, не пустить по ветру. Девушке не повезло — ее жизнь будет пущена по ветру на бестолковое растерзание слухам. Она войдет в положение миража. Морока, которому и померещиться будет некому…Так и случится. Городок вот — вот придет во всеобщее движение. Только и разговоров будет про труп, да про девицу…А мир? Мир проползет еще немного и погаснет. Сгинет как ненужное наваждение.

…Ту девушку пришлось ждать в Голицыно, в дамской парикмахерской. А до этого она помоталась по поселку, проверяясь от «проследки», довольно грамотно, убедительно. Судя по всему, знала девица про «цепочку», когда наблюдаемое лицо ведут, передавая от филера к филеру, или меняются местами, периодически отставая, сворачивая в сторону; знала про «вилку», когда наблюдение велось с разных сторон; знала и про «лидирование»: все привыкли, что филеры топают сзади, а высший класс, когда они спереди и ведут наблюдение. И девушка успокоилась, кажется.

…Цирюльня в Голицыно, напротив которой возвышался величественный амбар «Комедийной хоромины», учрежденной лет двести тому назад на деньги князя Голицына (местный народ в театр сей валом валил, хотя места были не дешевы; приезжали и из Москвы), удобно располагалась около вокзала и работать начинала с самого утра. В парикмахерской рябило глаза от лиц, нарисованных голов с завитками, аппаратов для сушки волос, зеркал под разными углами, флаконов и ножниц. Пришлось даже вымыть голову и уложиться, вместе с девушкой. Жужжание аппарата для сушки волос обвивало голову горячей усталостью. Мысли копошились словно воробьи — разбегались, вспархивали внезапно. Голова болела, и нельзя было даже понять, что больше мучило — боль или усталость. Наконец, когда волосы были высушены, парикмахер освободил голову от колпака, расчесал, свил локоны на пальцах, уложил, с прической больше делать было решительно нечего, женщина поднялась к широко распахнутой двери салона, к улице, к воздуху. Расплачиваясь с мастером, она с купюрами вместе вытащила несколько тонких листиков словно папиросной бумаги, с четвертушку, не более, незаметно переложила их в другую руку и, на мгновение задержавшись около клиентской вешалки с шубками и пальто, отвечая благосклонным кивком на низкий поклон швейцара, изящным молниеносным движением положила листки в карман пальто девицы. И вышла на улицу, переводя дух…Поезд уходил в восемь тридцать утра, а та девушка не проявляла никакой поспешности и суетливости. Это было понятно: торопиться, чтобы захватить место  в вагоне поудобнее, незачем было, так как в этот час пассажиров до Звенигорода было немного…

…По вагону, щелкая щипцами, быстро прошел контролер, в форменной железнодорожной фуражке и штатском потертом пальто. У него был растерянный вид, никакой солидности. Поезд резко сбавил ход, дернулся раз, другой, взад — вперед, лязгнул буферами. Женщину сильно вжало в скамейку — она ехала спиной к движению, затем ее опрокинуло на сидевшую напротив грустную девушку. Женщина инстинктивно вытянула вперед левую руку. Сидевшая напротив грустная девушка вдруг еле слышно всхлипнула, закинула на лицо рукав серого пальто, медленно согнула ноги в коленях и мягко, боком, повалилась на скамейку, головой к окну. Лейб — драгун громко, на весь вагон выругался интеллигентского сорта матом.

Широколицая брюнетка что — то возмущенно ответила лейб — драгуну и тот воскликнул с вызовом в голосе:

-Мадам, вы про сезон на Ривьере слыхивали когда — нибудь?! А про пляжи в Биаррице, автомобили марки «ройлльс  — ройс», манто из чернобурки, белые яхты у причалов Монако? Так поезжайте туда и там делайте себе возмущенный тон! Это Россия, и тут крепкое словцо отнюдь не в диковинку!

Остальные пассажиры застенчиво промолчали. Старикан с бородкой клинушком, глазами — щелками, за которыми спрятались мыши, пялился на женщину.

Поезд снова лязгнул всеми своими сцепами, стал. Приехал, кажется. Картавый, пронзительный свисток кондуктора возвестил окончание путешествия. Третий перрон, дальний. Синее морозное утро глядело в окна, а в вышине горело заиндевелое солнце. Народ из вагонов повалил на платформу, фигурки людей возникали и тут же пропадали.

Старуха, сидевшая в углу, проворно вскочила первой, поджав тонкие губы, глянула  на всех черными как уголь, антрацитовыми, блестящими глазами, и зашаркала подошвами по полу вагона. Мастеровой в тамбуре пропустил ее вперед, к выходу, пристроился сзади…Следом за другими пассажирами женщина вышла из вагона на перрон. Он был сплошь уклеен крикливой рекламой, бившей в глаза, и в то же время несущей бездну топонимической информации:

…«Астма? Вы задыхаетесь? Мы рекомендуем «Таумаген», капли и таблетки для лечения. Спросите Вашего врача по поводу этих зарекомендовавших себя средств. Представители «Кунст и Альберс», угол Почтовой и Красной ул. Телефоны: конторы 22 — 88, дирекции 40 — 91».

…«Дамы! Зачем пробовать то, что уже давно оказалось негодным? Продолжайте умываться всегда Вашим излюбленным марсельским мылом марки «Свеча»,  приготовленным на чистом оливковом масле, и Вы не испортите кожу Вашего лица! ” Косметический кабинет доктора Чунихина, Игнатьевская улица 33, телефон 48 — 47».

…«Салон художественной фотографии «Лифшиц Я.М.», дом № 72 по Почтовой улице».

…«Искусственные зубы всех систем! Зуботехническая лаборатория Зубного техника М.З.Озерова. Ежедневный прием. Угол Школьной и Депутатской, 15, кв. 4».

…«Меблированные комнаты «Ренессанс». Европейский стиль, американский уют, русское гостеприимство! Пристань. Дом 2».

…«Мебельный салон ««Модерн», Московская улица, дом 4».

…«Виноделие «Татос»! Ресторан русской и армянской кухни! У нас наилучшие по качеству и вкусу вина из красного и белого винограда! Пекарная 10, Шашлычная «Татос», телефон 36 — 73».

…«Салон — парикмахерская и парфюмерный магазин «Руссиаль». Красная улица, дом 2. Вход со двора».

…«Прокат автомобилей днем и ночью! Нахабинское шоссе 16, телефон 30 — 04, гараж «Эссекс».

Она услышала тонкий паровозный гудок. Мимо перрона прочавкал, пропыхтел маленький, — всего три вагончика, словно игрушечных, — царский поезд. Он двигался по специальной узкоколейке, проложенной из Больших Вязем в Царское Село. Первоначально главный путь царской узкоколейной ветки хотели проложить дальше, в сам Звенигород, но для этого пришлось бы построить мост через реку Москву и в итоге от этого отказались.

Дворники работали, неторопливо поскрипывали лопатами. Вправо — влево, шарк — шарк. Люди на вокзальной платформе с баульчиками, сумками, саквояжами, спешили мимо, наступали друг другу на ноги, натыкались на чьи — то поставленные на дороге вещи, задевали женщину локтями, тянули ее вдоль вагона к выходу, к лестнице, к широким деревянным дверям, за которыми открывался широкий проспект.

Житель звенигородский — тихий, богобоязненный, слова лишнего не скажет, да и сам город богомольный; дело известное — как без Бога прожить? Женщина шла к лестнице, спокойно и несуетливо, не глядя по сторонам, сосредоточив все внимание на клочке пространства прямо перед собой. В груди радостно бухало вдруг разгорячившееся сердце. Но радость нельзя было показывать.

«Страсти по Матвееву».

На площади у вокзала, который звенигородцы промеж себя называли «Беговым», потому что он находился на некотором удалении от самого города, верстах в трех, все бежали с пригородного поезда занять места в автобусе до Звенигорода, а автобусы английской марки «Лейланд», деревянные, но изящные, бывали набиты битком, женщину ждала машина — взятый напрокат «делагэ»*, произведенный в Реутове*, с  заиндевевшими окнами, с водителем — щуплым пареньком, почти мальчишкой, в шоферской кожаной куртке и в шапке. Если бы кто — то поинтересовался владельцем автомобиля, то следы привели бы его к одной из московских фирм по прокату легковых машин. И что автомобиль был сдан в аренду торговцу зеленью Сурику Васканяну, проживающему в Москве, в Армянском переулке, самому обычному клиенту фирмы.

«Страсти по Матвееву».

Если бы кто — то поинтересовался владельцем автомобиля, то следы привели бы его к одной из московских фирм по прокату легковых машин. И автомобиль был сдан в аренду торговцу зеленью Сурику Васканяну, проживающему в Москве, в Армянском переулке, самому обычному клиенту фирмы.

Женщина села в автомобиль и с такой силой хлопнула дверцей, что неповинный «делагэ» покачнулся, жалобно скрипнув рессорами.

«Страсти по Матвееву».

========================

Лейб — Гвардии драгун из Гундертмаркова полка* — В 1650 — м  году датчанин Иоганн Гундертмарк, представитель незнатного дворянского рода из Дании, прибыл в Москву вместе с четырьмя другими офицерами и рекомендациями от датского короля, с прошением принять их на русскую службу. Они были приняты, получили денежное и земельное жалование. В августе 1652 — го года Иоганн Гундертмарк, принявший православие, сформировал драгунский полк. После 1660 — го года полком этим командовал его сын — стрелецкий полковник Тихон Гундертмарк.  С 1672 — го года полк неофициально именовался  Драгунским Гундертмарка полком. Традиционно в его рядах служат потомки Иоганна Гундертмарка. Позднее этот полк стал Лейб — Гвардии Драгунским Его Величества полком.

Филер — или филёр (фр. fileur, от filer — выслеживать) — сыщик, в обязанности которого входили проведение наружного наблюдения и негласный сбор информации о лицах, представляющих интерес.

взятый напрокат «делагэ»* — легковой автомобиль «Русского Акционерного Общества Делагэ» (Delahaye).

произведенный в Реутове — в подмосковном Реутове располагался автомобильный завод «Русского Акционерного Общества Делагэ», русское дочернее предприятие французской автомобилестроительной компании Soсiete des Automobiles Delahaye ( Delahaye S.A.), основанной Эмилем Делайе в 1894 году. Завод производил легковые автомобили, грузовики, автобусы кабриолеты разной компоновки, ставшие неотъемлемым атрибутом российских курортов, мест религиозного паломничества, и на междугородних перевозках, шасси для грузовиков, автобусов и специальной техники (мусоровозы, поливальные машины, автоцистерны), прекрасные по своим эксплуатационным характеристикам пикапы для перевозки продуктов, почты, промтоваров, стройматериалов и много чего другого. И кроме того, завод в Реутове выпускал пожарные машины, пожарные мотопомпы и лестницы, самосвалы, передвижные радиостанции, коммунальные машины, топливозаправщики, грузовики, оснащенные компрессором для запуска авиадвигателя, тягачи для буксировки самолетов, многочисленные передвижные мастерские и т.д. Реутовский  автомобильный завод «Русского Акционерного Общества Делагэ» завоевал репутацию одного из самых надежных поставщиков автомобилей специального назначения для ВВС, а также для гражданского флота.

Глава первая.

Женские штучки.

 

Понедельник. В лето 7436 — го года*, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Звенигород. Железнодорожный вокзал.

 

…На асфальтовом перроне изогнутого в терракотовом модерне, укрытого стеклянным чахоточным дебаркадером железнодорожного вокзала Звенигорода, с фонарем в руках, стоял пожилой железнодорожник, в длинной теплой накидке, и усиленно зевал. Дебаркадер вокзала был почти пуст. Полицейские железнодорожной полиции сноровисто очистили вокзальную платформу от посторонних. Теперь на перроне присутствовали только необходимые лица. Их собралось немало.

В числе первых и главных лиц пожаловал исправник Звенигородского уездного по делам полиции присутствия князь Александр Александрович Друцкой — Соколинский. Он, впрочем, держался особняком от всех остальных и скоро ушел с перрона в вокзал.

Князь был обескуражен постигшей его неудачей, хотя в глубине души понимал, что попал он сам, утратив собственный здравый смысл. Прошедшую ночь князь провел за игрой в карты у градоначальника (и тоже князя; в здешних краях, ввиду близости царской резиденции, на важных постах были весьма «высокие» люди) Алексея Онуфриевича Эристова (собственно, поехал он не из — за карт, а из — за дочери князя,  из — за княжны Мэри Эристовой, хрупкой брюнетки, у которой в Париже был собственный салон, где устраивались демонстрации нарядов). Не спал князь всю ночь. В конце концов проиграл сто тридцать рублей и поклялся себе, что больше он на такую наживку, наподобие ослепительной и хрупкой княжны, не клюнет. Сейчас же, чтобы не свалиться от усталости, отправился в буфет употребить стопку — другую.

Остальные же: помощник местного участкового пристава, околоточный надзиратель, надзиратель железнодорожной сыскной полиции, вокзальный полицейский надзиратель, агент секретной части  Дворцовой полицейской команды, фотограф и полицейский врач — сгрудились возле трупа, уложенного на суконное одеяло.

Над ними возвышался могучим утесом заведующий местным сыском Иван Сергеевич Скрыдлов, ростом под два с половиной аршина, с чуть оплывшей талией, шеей бывшего борца, широкими плечами. Лысый (стоял без шапки на морозе, зато брови кустами нависали над глазницами), выцветшими голубыми, глубоко посаженными глазами, он обсматривал вокруг себя тяжелым взглядом. Скрыдлов умел буравить собеседника глазами и доводить до дрожи. Начавший службу с участковых  надзирателей, от «сохи», что называется, Иван Сергеевич был дотошен, внимателен к себе и к подчиненным, перед начальством не ломался, весь отдавался службе, оттого и семейная жизнь не складывалась, все холостяковал. Да и вправду сказать, какая супруга выдержит мужа, когда его по суткам дома нет? Знал Иван Сергеевич, что жениться надобно. Пора. Без жены мужчину тянет на всякие непотребства. Да и женатого тоже тянет.

Говорили, что Скрыдлова однажды заметил сам государь и с тех пор повелось считать, что главному сыскарю Звенигорода благоволит сам царь, поэтому начальство старалось без нужды его не задевать.

Мороз жег ноздри. Морозное утро сверкало сухой холодной пылью. Солнце глядело ярко, белело сквозь морозную синь. Паровозные дымы, дыхание, вырывавшееся с напряжением изо ртов людей маленькими облачками, густели и висли в январской синеве. Звуки, свистки, паровозное пыхтение, лязг вагонных буферов, голоса людей были особенно громки и отчетливы.

Коротая время, начали пересуды на политическую тему. Как водится, сначала речь зашла о Земском Соборе. Быстро пришли к выводу, что Земский Собор — это балаган, кость, брошенная скопищу политиканов и провинциальных крикунов, а политикой занимаются неуверенные в себе люди, плохо разбирающиеся в том, что для них главное. Агент секретной части Дворцовой полицейской команды осторожно поведал, что в Европе ожидают скорой кончины государя и, похоже, готовы сделать ставку на ныне опального наследника престола, поддержать его всеми силами и средствами, — политическими, а ежели надо будет, и военными. Агенту, однако, особо не поверили, а помощник участкового пристава прокомментировал его слова просто:

-Трах, трах, тарарах, едет баба на волах!

Иван Сергеевич Скрыдлов, рассудив про себя, что пока его присутствие на перроне не столь уж и необходимо, неслышно исчез в вокзальном здании. Фотограф взялся рассказывать длинный — предлинный анекдот про сватовство английского лорда. Концовка у анекдота была более чем пикантийная, «соленая». Смеялись долго. Сыщик вытирал слезы, помощник участкового пристава мелко хихикал. От смеха тряслись даже городовые. Один только врач глядел в сторону и на анекдот не откликнулся. Он был суров, будто невыспавшийся навек.

Надзиратель железнодорожной сыскной полиции  не остался в стороне и поведал бородатую байку — быль про писателя Льва Толстого, который проезжая в свое время через станцию Барановичи, написал жалобу на местных железнодорожников. Курьезный случай произошел по вине станционного городового. Подошедший поезд стоял на путях, а блюститель порядка все время с подозрением приглядывался к благообразному старику с окладистой бородой в подпоясанной холщовой рубахе, по виду крестьянину, не понимая, что ему нужно на перроне среди «чистой публики». Но старик вел себя смирно, ничего не позволял лишнего, и жандарм, скрепя сердце, смирился. Но вдруг заметил, что старик бодро направился к поезду. Да не куда — нибудь, а к вагонам первого класса. «Мужик, а туда же. Так дело не пойдет!» — возмутился полицейский и бросился следом. Старика догнал, когда тот по ступенькам поднимался в вагон. «Куда прешь, борода?! Осади назад!» Разумеется, произошло бурное объяснение. Лев Николаевич был настолько возмущен действиями городового, что направился в здание вокзала, потребовал у дежурного книгу и изложил в ней свою жалобу — протест. И уехал в вагоне первого класса.

За рассказом никто не обратил внимания на невесть откуда взявшуюся на перроне старуху. Она приблизилась почти вплотную и осторожно пристроилась за фотографом. Глаза старухи лихорадочно косили во все стороны.

За анекдотом никто не обратил внимания на невесть откуда взявшуюся на перроне старуху. Она приблизилась почти вплотную и осторожно пристроилась за фотографом. Глаза старухи лихорадочно косили во все стороны.

-Что, бабушка, интересно? — отсмеявшись, задушевно спросил фотограф.

-Да вот, гляжу, собаку в вокзал привели, украли что ли чего или так?  — охотно отозвалась старуха и, не в силах сдержать горевшее в ней пламя любопытства, подошла еще ближе. Она сияла большими выпуклыми глазами.

-А ну, гоните старую к черту! — рассердился сыщик. — Черт знает, откуда взялась? Теперь пойдет слухи по всему городу распускать. Гоните ее в шею!

Городовые погнали старуху к вокзалу…

-Как в том анекдоте! — откликнулся тотчас фотограф. — Помните, про старушку в трамвае? Висит старушка, за кольцо, бедная держится…Глядит на молодца, такого, знаете, симпатичного, очкастого, который и не думает ей место уступить. И говорит она так тихо: «Эх, перевелись нонче интеллигенты!». А молодец на нее смотрит, очки снимает и говорит тоже так, тихонько: «Ну, что вы, бабушка, интеллигентов до х…Местов не хватает!».

-Ха, ха, ха… — грохнул перрон дружным смехом.

-Ну, что скажете? — спросил, отсмеявшись и обводя взглядом присутствующих, помощник участкового пристава — крупный, с брюшком, мужчина лет пятидесяти, с грубо слепленным, простоватым лицом крестьянина, но с хитрым прищуром, как у старого лиса, мутных серо — голубых глаз. В полицию он пришел молодым неотесанным парнем, начинал с низов, с квартальных надзирателей. Он по мере сил и возможностей (коими, откровенно говоря, не блистал) карабкался вверх по служебной лестнице, пока, наконец, не получил должность помощника участкового пристава в достаточно престижном, хотя и хлопотном участке, в пределах которого находилась государева резиденция. Годы службы принесли ему некоторые хлопоты и угрызения совести, но на хлеб и масло хватало, иногда перепадало на икорку, и относительное благополучие семейства пересиливало моральные неудобства и угрызения совести. Он надеялся спокойно досидеть до пенсиона — дослуживал последние месяцы и готовился к заслуженной отставке по выслуге лет. Сейчас он чувствовал себя довольно уверенно, предполагая, что с трупом станут теперь разбираться в железнодорожной полиции и его это дело почти не коснется.

-То и скажу. Ошалеешь теперь с этим делом. — убежденно произнес сыщик. — Тухлее не придумаешь. Особливо, ежели криминал какой. Уж мне поверьте.

-Это не в синематографе, где заморские пинкертоны вмиг криминал наизнанку выворачивают. — соглашаясь с сыщиком, кивнул околоточный надзиратель.

-Какого черта это случается с утра? — недовольно пробурчал помощник участкового пристава, мусоля в руках еще не зажженную папиросу. — Хлебнем теперь с этой девицей, будь она неладна.

-Эх, каждому свой желвак – велик, а чужая болячка — почесушка. — вздохнул околоточный, поймал настороженный взгляд помощника участкового пристава, поперхнулся, закашлялся.

-Какого черта это случается под самое Рождество, в канун сочельника*? — сыщик поцокал языком.

-Священника бы разыскать, опрашиваемых к присяге следует привести.  — предложил околоточный и все закивали головами. Никто, однако, с места не двинулся и околоточный, покряхтев, отправился в вокзал, искать священника. Помощник участкового пристава проводил околоточного долгим взглядом и сказал:

-Этот найдет. В сельской местности и небольших городках околоточные надзиратели — люди самые сведущие. Ежели сыскари, скажу я вам, чаще всего имеют дело только с преступлениями, а людьми интересуются постольку — поскольку они могут быть причастны к преступлениям, то околоточные надзиратели среди людей всегда и по любому поводу: и когда человек с пропиской задержался, и когда муж с  женой раздерутся, и когда пожар случится, и когда беременная невеста нажалуется, что жених сбежал…

-Что за сволочная порода — человек.  — сказал фотограф. — Особенно женщина…

Труп — это всегда неприятно, а труп на вокзале, в Звенигороде, царевой резиденции — неприятно вдвойне. По сложившейся следственной практике факт обнаружения трупа человека рассматривается как происшествие. Место обнаружения трупа всегда считается местом происшествия. Труп на вокзале в Звенигороде — чрезвычайное происшествие.

Понятые — кассирша  вокзала и дворник, приблизившись, ахнули при виде трупа, но больше из приличия. У кассирши, худенькой, пышноволосой, с уставшими глазами, на виске под тонкой кожей билась голубая жилка. Вокзальный полицейский надзиратель с сомнением посмотрел на дворника и тихо сказал полицейскому врачу:

-Этого в понятые брать нельзя. Убогий. — он покрутил пальцем у виска и вздохнул.

-Пускай уж он остается. — махнул рукой врач.

Дворник удивленно посмотрел на собравшихся:

-Чего делать — то?

-Что скажут. — агент секретной части Дворцовой полицейской команды кивнул на сыщика.

-Вижу, вы человек очень умственный. Так? — вкрадчиво спросил дворник.

-Чего хотел?

Дворник смигнул дважды перепончатым веком, высморкался и спросил:

-Ну, дык объясните мне, что за порядок такой — девицам мертвым на перроне лежать?

«Страсти по Матвееву».

Труп лежал на спине, слегка повернув на бок голову. Это была невысокая, хорошо одетая, довольно худая на вид девушка, совсем молодая, лет двадцати, со слегка вздернутым носиком, с пухлыми губками, с открытым, серым лицом, которое выражало не то ужас, не то физическое мучение. Глаза у нее были странно большие, выпученные.

-М — да…Довольно странное у нее выражение лица… — пробормотал врач.

-А что лицо?  — ответил помощник участкового пристава. — Лицо к делу не пришьешь, в суде не предъявишь.

-Ну, отчего же? А фотографические карточки?

-Карточки что? Доказательства нужны. Железные. Факты. Все должно быть логично и доказуемо подтвержденными фактами.

Ждали участкового судебного следователя. Он имел право возбуждать уголовное преследование, поручать полиции производство дознания, требовать и получать помощь от гражданских и военных властей, и полиции, производить допросы свидетелей и подозреваемых, обыски и выемки, избирать меры пресечения в отношении обвиняемых. Полиция, известив немедля и не позднее суток судебного следователя и прокурора о происшествиях, могла производить предварительное дознание, ограничиваясь розысками, словесными расспросами и негласным наблюдением.

Полицейский врач, приехавший вместе с сыщиком, был удивлен и раздосадован, несколько раз он повторил, что только тщательный анализ покажет, в чем причина смерти.

-День только начался, а мы уже имеем труп. И зависнем мы тут, господа, кажется, надолго. — сказал, обращаясь ни к кому и ко всем сразу, вокзальный полицейский надзиратель и мечтательно добавил. — Эх, сейчас бы выпили по рюмке водки и, как водится в приличном порядочном обществе, завели бы речи о высоких предметах…

-Да уж, да уж. — подтвердил предположение вокзального полицейского надзирателя помощник участкового пристава. — Это вы сейчас заметили верно.

-Фото уже сделали? — спросил агент секретной части Дворцовой полицейской команды.

-Больше, чем потребуется. — мрачно ответил сыщик и кивнул на фотографа.

Тот  сделал еще несколько снимков трупа. Работал он умело, быстро. Лицо его было бесстрастным.

-С погодой повезло. — сказал врач.

-Снежок вроде бы начинает подсыпать… — пробормотал сыщик, глянув на небо.  — А у меня ревматизм…Как бы пошло дело к буторе*…

-«Будь готов к непогоде», — учил японец Рикю, выросший в эпоху «брани княжеств». — ответил полицейский врач. — Жизнь течет своим чередом, но ничто не должно поколебать внутреннего равновесия истинного мастера. У нас в Туркестане такое бывало, знаете ли…Однажды в Кулябе в такую дыру пришлось добираться — пять суток на лошадях. Верхом, по горным тропам, да по висячим мостам, да в снегопад страшнейший. Вспомнить сейчас,  и то страшно.

-Черт же понес вас в Туркестан?

-Встал однажды перед трюмо. Взглянул на себя, полюбовался, каков я есть и решился. Романтики захотелось, работы, чтобы непочатый край, трудностей…Да и оклад от бухарского эмира посулили приличный. А ехать пришлось на выбор, в Гарм или в Куляб, а в Душанбе, на десять тысяч жителей семнадцать врачей без меня, восемнадцатый, стало быть, не нужен был. Я выбрал Куляб.

-Жалеете? — спросил сыщик.

-Не очень. Практика приличная, с окладом не обманули.

-То есть, определенный куртаж* все — таки был? — уточнил сыщик и одарил врача властно — рассеянным взглядом.

-Разумеется. — уклончиво ответил врач.

-Эге.

-Но условия спартанские, мягко говоря: здание амбулатории глинобитное, в сезон дождей крыша, крытая камышом, течет. И пол раскисает.

-Да уж…

-Однако, скажу вам, господа, это все ерунда. Просто не хотелось потерять ориентацию в нашем меняющемся мире. Человек, потерявший ориентацию, только очень редко хватается за то, что само по себе вечно. Чаще он привязывается к церкви, или к чему — нибудь еще. А чаще, добрая половина общества нашего готова ухватиться за все, что угодно — хоть за купчиху семипудовую, за животных, за ужин в семь часов.

-Между нами, по поводу купчих, — сыщик понизил голос до доверительного шепота, — у тамошних мужиков, у них, что же, у всех гаремы, или по несколько жен?

-Нет, что вы, не у всех, конечно же. Но тяжелое положение женщин там в глаза бросается, господа, да -с…Она по сути, бесправная и терпеливая, носит тройной гнет — муллы, мужа, его родни. Женщина там настолько изолирована от внешнего мира и лишена самостоятельности, что даже не имеет права сама обратиться к врачу. Поначалу больных было не более семи — восьми человек в день — сказывалось недоверие местного населения к приезжим. Надо было завоевать авторитет у жителей. И стал я, господа, ежедневные обходы практиковать. С санитарной сумкой и необходимым набором лекарств, попутно осваивая разговорный таджикский язык. Так удалось сломать лед недоверия — на прием приходило по семьдесят человек в день. Приезжали отовсюду. Со всей округи, из отдаленных кишлаков. У меня, господа, там случай был презанятный. В моей врачебной практике…Пришла женщина — маленькая такая, худенькая, беременная. Страдала комбинированным пороком сердца. Предыдущие роды были очень тяжелы. Я ее уговаривал не тревожиться, прислать за мною в любое время суток. Однако позвали меня спустя сутки после родов…это, господа, что — то с чем — то…Бедная хатенка, маленькая кибитка, родильница лежит на полу, на старых одеялах, рядом с ней новорожденный…около больной сидит бабка. Запах — ужасный. Все смердит. Родовая рана присыпана золой. Оказалось, не отошел послед. Состояние больной угрожающее. Выдавить послед не удалось. Решиться на ручное отделение в такой обстановке? Везти больную в амбулаторию? Нетранспортабельна, господа. Да и положеньице, скажу я вам: в случае гибели женщины тотчас бы сказали: «позвали русского врача, а больная умерла». И я решился, господа! С соблюдением доступной антисептики сделал ручное отделение последа, оставил больную под наблюдением акушерки, периодически вводил сердечные препараты. А утром следующего дня — бац, у кибитки толпа народа. Женщина выздоровела. И буран такой начался, что три дня на улицу носа не показывал.

-М — да, это вам не Канарские острова… — вздохнул помощник участкового пристава.

-А что такое?

-На Канарах перепад зимних и летних температур всего четыре градуса, а с океана дуют ровные и теплые ветры… — мечтательно ответил помощник пристава.

-Бывали на Канарских островах? — со странным металлом в голосе, деланно поинтересовался агент, стараясь незаметно вытереть на лбу пот.

-Да нет, что вы, бог с вами! Рассказывали…

-Побывавшие там? Но, простите великодушно, в таком случае непонятно, зачем же люди уезжают оттуда? — конфузливо пряча глаза, спросил сыщик. — Неужели же ностальгия?

-Хочу обратить внимание на одну деталь. — сказал полицейский врач. — Может быть, деталь эта окажется ни к селу ни к городу, а может, эта деталь станет весьма важной в расследовании.

-Что за деталь? — быстро спросил агент.

-Девицу, кажется, связывали, не так давно. У нее на руках слабые потёртости.

-Любительница  поиграть во всякие развратные штучки? — спросил помощник участкового пристава. — На вид и не скажешь.

-И на лице нет ни пудры, ни очищенного мела, ни вазелина, ни кармина, ни сажи. — добавил сыщик задумчивым тоном.

-А это еще зачем? — поинтересовался помощник участкового пристава.

-Проститутки, знаете ли, в домах терпимости, перед «сеансом» наводят сажей брови и ресницы, после чего смазывают их немного керосином, затем намазывают лицо салом, на сало кармин не сплошь, а известные места, как — то щеки, подбородок, между бровей и потом уже начинают пудриться И так поступает каждая и ежедневно. — пояснил надзиратель железнодорожной сыскной полиции.

-Вид у нее не слишком развратный, а, господа? Вы как считаете?  — сказал помощник участкового пристава. -Впрочем, бывают такие типы, что ой — ой. Как некоторые мужчины, так и женщины — бывают страшно развращены, их развратная болезнь не знает пределов: женщина имеет совокупление в разных позициях, не пренебрегая ничем, даже «задним проходом», устраивают так называемый «миньет»…

-Мы знаем. — сказал сыщик. Ему стало немного неловко, но он только прищурился.

-А то вот бывает даже так: устраивают «миньет», плоть мужчины сходит в рот, откуда ее перемещают в стакан, наполняют последний шампанским и заставляют женщину пить, за известное вознаграждение, что пьяная и бессознательная женщина и делает; или просто после того, как плоть мужчины сойдет в рот, то ей сейчас же, не давая сплюнуть, дают шампанского, с которым плоть и проглатывается! — с каким — то удовольствием продолжал разглагольствовать помощник участкового пристава. — А вот еще есть такие мужчины — хлыстуны и лизуны. Хлыстуны — это те, которые не могут иметь совокупление с женщиной, они раздеваются донага, ложатся на кровать вниз лицом и заставляют женщину — проститутку за известное вознаграждение хлестать их по обнаженной спине ремнем или прутом, находя в этом бичевании половое удовольствие…

-Довольно уж этих пошлостей. — сердито сказал агент. Он слушал с видимым раздражением, глядел гневно, как положено в таких случаях, и не сдержался, зло заметил:

-Шутник вы…

-Лизуны же уподобляются собаке…Даже делают во время месячных очищений, бывающих у женщин!

-Довольно. Здесь посторонние уши. — сыщик кивнул на понятых.

-Что ж довольно? Это невероятно, а все же голый правдивый факт! — попытался оправдаться помощник участкового пристава. — Вот ведь какое варварское надругание бывает над женщиной — проституткой! Конечно, над бессознательно пьяной все можно сделать, но хорошо ли это? Вот до чего иногда доходит человечество. господа! Или еще хуже, заставляют пьяную проститутку с кем — либо из прислуги на глазах, в том кабинете, где пьянствуют гуляки, производить совокупление. А ведь многие думают, что проститутке живется хорошо, рассуждая так: квартира и содержание им готовы, следовательно, самая главная необходимость для каждого человека для обеспечена; одеваются они по картинке,  работа сравнительно нетрудная, не требующая предварительной долгой подготовки, ни заботы, ни труда»!

-Может быть, она «арфистка»? — предположил агент.

-Что еще за «арфистка»?

-«Арфистка» это то же самое, что и проститутка, только при разных терминах и разница есть еще в том, что проститутка занимается пагубным промыслом под непосредственным наблюдением врача, который их осматривает и делает отметки о состоянии здоровья в медицинском билете, арфистка же занимается торговлей своим телом бесконтрольно  и более чем распространяет разные венерические болезни.  — сказал агент. — Такая «арфистка» обитает не в домах терпимости, а в частных, так называемых «секретных», квартирах, там женщины живут по одной и более. Гостей они себе находят на гуляньях, в театрах и прочих увеселительных местах: это по — ихнему значит «рыбачить». Они платят известную сумму за хлеба хозяйке и полностью пользуются вырученными ими от продажи себя деньгами; хозяйка же, кроме получаемых ею от «секретных» проституток за хлеба денег, пользуется вырученными от продажи спиртных напитков и пива деньгами. Сплошь там производится беспатентная торговля всевозможными спиртными напитками и пивом, цены на которые установлены самими же предпринимателями произвольные. Бутылка шампанского, вместо которого частенько подают «шипучее» или кларет пятнадцать и даже двадцать пять рублей, смотря по гостю.

-Что вы говорите? Дерут, ей — богу дерут!

-Дерут. Бутылка  нежинской рябиновой — четыре рублика. Бутылка коньяку «Ласточка» стоит червонец. Бекмана или какого — нибудь Арсланова три рубля, бутылка удельного красного и белого тоже три рубля. Пиво же продают по двадцать копеек  за бутылку, самое меньшее — пятиалтынный*. Вина подаются, конечно, самые дешевые, но цену берут в пять и шесть раз превышающую стоимость их покупки в ренсковом погребе.

-Вот уж, судьба… — сказал фотограф.  — Злодейка. Живем, как в берлоге и света белого не видим…

==========

В лето 7436 — го года* — то есть «по старому счету» —  счет годов по новому европейскому стилю («От Рождества Христова») был полуофициально введен в России с 1680 — го года. Старый счет времени велся от мифического «сотворения мира», которое якобы произошло в 5508 — м году до н.э.

в канун сочельника*? — Сочельник — канун церковного праздника Рождества.

к буторе*… — бутора — снежная метель.

куртаж* — прибыль, торговая выгода.

самое меньшее — пятиалтынный* — Алтын — счетно — денежная единица, монета, равная трем копейкам. Пятиалтынный — пятнадцать копеек.

 

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Звенигород. Железнодорожный вокзал.

 

-Не забудьте произвести, кроме фотосъемки, зарисовку схемы. — сказал агент. — И надо бы глянуть одежду. Метки на белье, бирки, что — то в этом роде. Понимаете?

Сыщик неопределенно хмыкнул:

-Это уж пускай следователь старается. Ему за это жалование капает.

-А мне вот выездные часы не оплачиваются. — сказал с вызовом полицейский врач.  — Когда же начинаешь задавать вопросы — начальство делает круглые глаза или пожимает плечами.

-Вскрывать тело вы будете? — спросил агент.

-Я? Нет! — воскликнул врач. — Не буду. Я всю ночь прокатался по городам и весям. Вы мне предлагаете с красными глазами и квадратной головой встать к секционному столу? И вообще, за последние десять дней, помимо работы, мне дважды приходилось в свои выходные, один раз — ночью, съездить и «посмотреть» труп. Я уж теперь всех известил: смотреть буду только убийства или совершенно неясные трупы с большой вероятностью криминала. Для меня редкий выезд обходится без бесполезной тягомотины. Несколько минут на осмотр трупа — и часами ждешь, пока все остальные действующие лица выполнят свои функциональные обязанности.

-Да, это да. — закивал головой помощник участкового пристава, а про себя подумал: «Врач слишком молод, чтобы притерпеться к виду смерти. Вот и хорохорится понапрасну, как опереточный Арлекин».

-А вот, взять хотя бы последний случай, — ночью в деревню мотался, в Уборы. И дело –то плевое. Там, где дачи москвичей обнаружили труп хозяйки. На даче полный беспорядок, часть мебели перевернута, радиола сброшена на пол, книги выброшенные, белье из шкапа. Хозяин пояснил, что ночью к ним ворвались неизвестные, как водится, в масках, натурально во всем черном, его связали, жену убили. Искали, мол, деньги, оттого все и в беспорядке. Ну и зачем, спрашивается, преступникам лишний шум поднимать ночью, крушить все? Радиола, якобы упавшая со стола, оказалась вполне целой и исправной. Естественно, муж и убил собственную жену, а после инсценировал разбойное нападение. Но я не об этом. Три часа на дорогу, пятнадцатиминутное участие в осмотре трупа. Потом — еще три часа на дорогу обратно. А у меня, между прочим, в отделении ждали разъяренные родственники одного невскрытого покойного, и еще два жмурика по лавкам невскрытые. В том числе и полукриминал, которых полиция жаждала вскрыть и заключение на руки получить.

-Это точно. — подтвердил помощник участкового пристава. — Я вам так скажу, что — то такое делается с нашим народом — скопом заболел, что ли? Такого пьянства, сраму, разврата, отродясь не бывало. Что ни вечер, такое отчубучат… Ежели в рожу не влепят, то и скажи спасибо! Побьют, снасильничают, разденут из озорства… Взрастили себе на шею…Отродье!

-Наверное, со скуки, — тихо выговорил фотограф, пряча лицо в вязаный шарф. — По вечерам свободны, развлечений мало, что ж остается? Либо синематограф, либо водка. Или то и другое.

-Чего ж раньше — то не разбойничали? — усмехнулся помощник участкового пристава. — Еще меньше было этих, как вы говорите, развлечений.

-Ну, знаете, и раньше в деревне всякие безобразия творились, — тихо настаивал фотограф, — Да вспомните сами, все эти престольные праздники… Все наши писатели писали. Вспомните.

-Не знаю, что там писатели писали. — ответил помощник участкового пристава. — А вот старики рассказывают: раньше кто проматерился на людях, сейчас же к священнику: отбей сто поклонов, да еще епитимью наложат.

-В народе нашем больше достоинства. Но и недостатков тоже хватает. — подхватил агент секретной части  Дворцовой полицейской команды. — И долготерпелив и душой широк, что подчас приводит у него к пренебрежению будничным, планомерным трудом.

-Вы сообщили по телефону? — поинтересовался врач.

-Так точно, и следователю, и товарищу прокурора, и в сыскное.

-Опять же ждать их?  — врач состроил недовольную мину.

-Кажется, следователя видели на вокзале, в буфете второго зала, и он совсем не торопился на дебаркадер. — брякнул, с плохо скрываемой усмешкой, один из полицейских, стоявший поблизости.

-Что? Ах, не торопится? — возмущенно сказал полицейский врач. — А кто следователь? Дежурный?

-Геттель, кажется. — сказал агент.

-Ну, Михал Францыч…Это Михал Францыч…

-Он три дня кряду пьянствовал. — буркнул осведомленный помощник участкового пристава. — К трезвому к нему не подступишься: педант и пунктуален, всю юридическую тарабарщину знает отменно. Одно слово — немец. Но когда под мухой — очень даже, знаете, и человек. Не без таланта. Было время, до женской части падок, но теперь поостыл. Только горькой упражняется. С винта срываться стал часто. Ну, мы к фокусам его попривыкли. Просохнет маленько и снова человек. Нет, господа, лично я к Михал Францычу отношусь хорошо. Но только, прошу, не стройте насчет него иллюзий. Человек он ломаный, без хребта. Не более того.

-Этот следователь, как его? Геттель…Сидит в кабинете, бумажки пишет, протоколы заполняет, но считает, что главнее его никого нет на свете. Он, похоже, жеребец дурковатый. — добавил фотограф. — Но опасный. Хотя…времена нынче такие, что базар цену диктует. На что спрос, на то и цена.

-Но бьюсь об заклад, господа, — дело это не поручат участковому следователю.  – сказал помощник участкового пристава. — Думаю, что такое дело достанется кому другому. Повыше. Тут пахнет следователем по особо важным делам. Помяните мое слово.

-А чай в буфете того… — добавил вдруг ни к селу ни к городу, сыщик. — Просто удивительно, как они умудряются из вполне доброкачественного продукта заваривать эдакое…

-Вот и разберитесь, вы полиция. — ответил полицейский врач. — Вам за это жалование платят.

-Да какое там жалованье? — фыркнул помощник участкового пристава.

-Деньги не рожь: и зимой родятся. И не прибедняйтесь, знаем, как вы деньги делаете. — полицейский врач, по всей видимости, решился возобновить какой — то давний спор.

-На что вы опять намекаете, доктор?

-На то и намекаю…

-Я же не из казны государственной тяну, я с вора шкуру снимаю. — запальчиво возразил помощник пристава. — А взятки на Руси тыщу лет брали, берут и будут брать. Это уж в крови у нас!

-А за песиком послали? — полюбопытствовал вокзальный полицейский надзиратель, усиленно делая вид, что нисколько не прислушивается к возникшему спору. — Я, знаете, собачек очень люблю. В особенности ищеек. Очень работой их интересуюсь.

-За песиком? Да вон, у вокзала крутится… — врач кивнул головой на крутившегося за полицейским оцеплением сутулого проводника служебной собаки, невысокого роста, непримечательной наружности, в длинном, сером, тяжелом драповом пальто. Рядом с ним крутился длинномордый пес с волчьим взглядом и с рыжими подпалинами на боках, похожий на своего хозяина.

-Проку от пса? — сыщик пожал плечами. — Тут уже полк солдат протащили по перрону. К тому же, использование служебной собаки — это слишком простой, механический, и потому неинтересный способ розыска.

-Вам просто обидно, что собаки делают вашу работу. — заметил помощник участкового пристава.

-Вы ерунду говорите. — обиделся надзиратель железнодорожной сыскной полиции.

-Болтаете всякий вздор, а  тело так и будет на платформе лежать? — воскликнул врач.

-По обстоятельствам этого допустить нельзя. — проговорил сыщик. — Мы же занимаемся дознанием, и основная работа лежит именно на нас. Обыск можем произвести и сами. Обыщите ее, голубчик. А я буду писать протокол.

-Дождемся все — таки следователя. — угрюмо отозвался полицейский врач.

Он вздохнул и посмотрел на надзирателя железнодорожной сыскной полиции. Тот подошел к трупу и долго при помощи лупы рассматривал губы, руки, ногти. Собственно, он ничего не искал, но сейчас чувствовал себя Пинкертоном и немного щеголял перед публикой. Он кивнул головой врачу, предлагая ему заняться трупом. Привычный врач опустился на колени перед умершей и стал ее осматривать.

-Ну, что? Как скажете: медико — полицейское или судебно — медицинское? — спросил помощник участкового пристава. Ему было все равно — дело так или иначе поступит в железнодорожную полицию, можно было и порисоваться.

Само по себе мертвое тело вовсе не означало преступления. Все подозрительные случаи смерти полиция расследовала в официальном порядке, и зачастую оказывалось, что она имела естественный характер или речь шла о несчастном случае или самоубийстве.

-Вы сейчас в состоянии определить хотя бы примерную причину смерти? — спросил сыщик.

-Нужно вскрыть тело, — с некоторым раздражением ответил врач. —  До вскрытия и исследования тела ничего нельзя сказать. Медицина пока ничего точно без вскрытия установить не может.

-После вскрытия обычно тоже толку мало. — съязвил сыщик.

-Следов борьбы на теле не видно, но до вскрытия ничего точно сказать нельзя. Определенно могу сказать, что она мертва около часа.

-А может быть, самоубийство, или просто разрыв сердца? — с плохо скрытой надеждой спросил надзиратель железнодорожной сыскной полиции и принялся за осмотр содержимого карманов.

В карманах мертвой девушки нашлись носовой платок без метки, брелок с ключом, несколько сильно измятых листков бумаги, железнодорожный билет, немного мелочи, забавного вида серебряный портсигар, набитый  папиросами, две смятые трехрублевки и половинка картонного вкладыша от папиросной коробки, из серии «Оружие Британской империи». Больше ничего найдено не было. Листки бумаги сыщик небрежным жестом сунул в карман своего пальто.

-Документов при девушке нет. Вот так задача, — хмуро сказал он. — Ищи теперь, кто такая. Самое главное — личность установить. Кто такая?

-Найдут! — уверенно ответил местный участковый пристав. — У нас, чтобы не нашли? Ни в жизнь! Резиденция царева все — таки…

Остальные согласно закивали головами — да, здешний статус просто обязывал найти, из — под земли отыскать…

…Со времен царя Бориса окрестности Звенигорода приобрели статус царской резиденции. Царь Борис избрал звенигородский  Саввино — Сторожевский  монастырь местом своего загородного пребывания, сам монастырь занял особое место в церковной жизни, позднее превратившись в один из самых почитаемых и богатых в России, в комнатный государев монастырь и излюбленное место царского богомолья. Он придал Саввино — Сторожевскому монастырю статус первой в России лавры (по значимости и по счёту), и лишь только затем такой же статус получили Киево — Печерская и Троице — Сергиева обители. «Собственное государево богомолье» в Звенигороде глубоко почиталось всеми Годуновыми.

При сыне Бориса, царе Федоре Борисовиче, положение Звенигорода значительно укрепилось — после ряда побед над Польшей отпало  значение города как форпоста Москвы. Большое строительство в Саввино — Сторожевском монастыре — крепости для отражения возможной угрозы со стороны Польского королевства, тем не менее не было прервано. При Федоре Борисовиче была достроена крепость Саввина монастыря, возведены стены и башни, а за монастырской оградой были сооружены храмы: надвратный во имя преподобного Сергия Радонежского, позже переосвященный в честь Живоначальной Троицы, а также Звонница и Трапезная палата, башенка для часов, вывезенных Государем из Смоленска, Царицыны палаты —  палаты царицы Елены (дочери карталинского царя Георгия X), Братский и Келейный корпуса и другие сооружения, путевой дворец царя, трапезная, звонница, башенка для часов, вывезенных Государем из Смоленска. А царь Алексей Федорович добавил в ансамбль монастыря Царский Дворец и Преображенскую церковь. Одним из важнейших событий царствования  Алексея  Федоровича было обретение честных мощей преподобного Саввы Сторожевского, которое произошло 19 — го января  1642 — го года. В память этого события, свидетелями которого были сотни первых людей государства, а также многочисленная братия обители, по царскому указу на московском Пушечном дворе отлит был Благовестный колокол, который впоследствии разместили на  вновь отстроенной Благовестной башне Саввино — Сторожевского монастыря.

К монастырю из Москвы был проложен Звенигородский тракт, который также был известен как Царский путь или Дорога царей богоизбранных; по нему не раз совершали обязательные паломничества в монастырь к мощам Саввы Сторожевского все русские правители: начиная с царя Бориса Федоровича и заканчивая ныне здравствующим императором, Федором Алексеевичем.

В 1703 — м году при Алексее I близ сельца Введенского, на берегах речки Нахавня, основано было Царское Село. Первый дворец, «каменные палаты о шестнадцати светлицах» был построен в 1714 — м году архитектором Браунштейном по повелению Алексея I на месте разоренной усадьбы первого хозяина Введенского поместья, князя Дмитрия Михайловича Пожарского.

Расширение Царского Села повлекло за собой увеличение количества дворцовых служащих. Рядом с резиденцией начала создаваться слобода. Постройки, располагавшиеся в непосредственной близости к Царскому дворцу, образовали сначала Садовую, а впоследствии Служительскую и Малую улицы. В 1722 — м году имение перешло к цесаревичу Алексею. До его восшествия на престол в 1727 — м году единственными значительными постройками в Царском Селе, кроме, разумеется, царского дворца, были деревянная Введенская церковь и Знаменская церковь, созданная в 1724 — м году архитекторами Земцовым и Бланком.

С 1729 — го года Царское Село стало официальной резиденцией русских монархов. Этому обстоятельству способствовало удачное местоположение, богатство природного края, близость к столице, живописная местность, благоприятная роза ветров, свежий воздух, сухое место, чистые водные источники и  здоровый климат. Тут никогда не случалось эпидемий чумы, холеры или иных опасных массовых заболеваний, часто поражавших другие местности.

С этого времени и началось строительство дворцовой царской усадьбы, гидросооружений и обычных городских жилых домов. Множество выдающихся архитекторов и художников, знаменитых резчиков по камню и дереву, самых лучших кузнецов и камнетесов готовы были потрудиться над созданием дворцового ансамбля и парка, и даже брались за дело, но выходило все не то,  что требовалось Годуновым — предлагалось наперебой то итальянское барокко, то античные и готические, египетские, китайские и древнерусские мотивы, — и все вдобавок  причудливо переплеталось, блестело и поражало нелепой, вычурной пышностью.

Выбор Годуновых в конце концов пал на Николая Александровича Львова, человека разносторонне одаренного: художника, баснописца, автора многочисленных поэм и стихотворений, переводчика и либреттиста, архитектора и археолога, основоположника пейзажного стиля в русском садово — парковом искусстве. В архитектурном творчестве Львов был приверженцем античной классики и итальянского архитектора Палладио.

Усадьба царей задумывалась, конечно же, с дворцовым размахом. С высоты холма, природой сотворенной смотровой площадки, открывались  упоительные  дальние виды на Москва — реку, заречье, Саввино — Сторожевский монастырь…Усадебный комплекс в Царском Селе, возведенный по проекту Львова, современники назвали «Зеркалом души века, быта русского».

Получилось у Львова на диво — деревянный оштукатуренный усадебный дом с колоннами, отличающийся благородной простотой, флигеля, оранжереи, конюшни, пейзажный липовый парк, подъездная березовая аллея — все было мастерски вписано в окружающую природу, образовав удивительный по гармоничности ансамбль. На склоне холма, спускающегося к Москве — реке, перед парковым фасадом главного дома, была прорублена широкая «першпектива», открывающаяся на белеющий вдали древний Успенский собор на Городке и широкую речную пойму…Большой знаток в садоводстве, Львов обогатил природу Царского Села рукотворными водными сооружениями.  На месте разросшегося леса насадил парк и рощу, устроил фонтаны и цветники. Искусно организованный водный ландшафт, продуманно спланированные регулярные и пейзажные парки дополнили и обогатили общую картину Царской резиденции. По крутому откосу, обрамлённому деревьями, вниз, к запруженной речке устремил Львов затенённую просеку. Такой же спуск был предусмотрен и по широкому зеленому партеру.  В естественном, без затей, природном окружении «гений вкуса» Николай Александрович Львов воздвиг элегантный усадебный дом, еще доампирный, с круглящимися углами, полукругом колонн, одноэтажными крыльями павильонов. Это, как и остальные постройки русского палладианца, отличалось благородством простых форм и мягкостью безупречных пропорций. В довершении, в Царском Селе, по проекту Львова был поставлен белокаменный храм с тосканской  колоннадой,  увенчанный высокой колокольней.

Сам город Звенигород продолжал исторически развиваться вдоль Москвы — реки. В XVII веке он делился на три части: кремль на Городке, Нижний посад на левом берегу реки и Верхний посад на правом. Сложившуюся планировку и свой внешний облик Звенигород сохранял до конца XVIII веке. В 1754 — м году  для него был утвержден новый регулярный план с прямоугольной сеткой улиц, который упорядочивал застройку левобережья. В XIX веке Звенигород, оставшийся в стороне от торговых путей и новых промышленных центров, начал приобретать черты тихого дачного городка. В 1837 — м году от станции Гарь — Покровское Московско — Смоленской железной дороги была проложена до Звенигорода железнодорожная ветка, соединившая Царское Село с Москвой регулярным железнодорожным сообщением. Линия была построена как узкоколейка (хотя и сразу была переложена стандартной колеёй), за счёт чего поезд (паровоз с тремя — четырьмя пригородными вагонами) от Гарь — Покровского до Звенигорода шёл около часа. Прямых поездов до Москвы не было…

Прекрасное местоположение, богатство природного края, чистый воздух способствовали превращению Звенигорода в курортную зону. Не случайно его называли «Русской Швейцарией». Пейзажи в окрестностях Звенигорода привлекали многих известных художников. Здесь работали Щукин, Левитан и Саврасов,  Архипов и братья  Коровины, Илья Репин, Якунчикова. В Звенигороде и его окрестностях жили Голицын, Нащокин, Одоевский, Герцен, Танеев…В 1883 — м году в Звенигороде побывал Чехов, а год спустя стал работать в местной больнице.

В то время как многие города окрест столицы превращались в промышленные центры, в Звенигороде и его окрестностях по — прежнему не строились  крупные предприятия. Причина была та же — расположение поблизости царской резиденции, но к ней прибавилась и еще одна: Звенигородский уезд вошел в водоохранную зону Рублевского водопровода, где было запрещено развитие и даже ограничена жилая застройка. Звенигород стал курортом*. Умеренный подмосковный климат являлся наиболее благоприятным для лечения и отдыха, особенно для тех, кому были противопоказаны южные курорты. К климату добавилось наличие железисто — минеральных источников, открытых в 1885 — м году в селе Дарьино и превосходивших не только заграничные швейцарские и бельгийские, но также лучшие российские слабощелочные источники — Липецкие, Курьинские, Железноводские, Березовские, Полюстровские и другие. Очень быстро было налажено «производство» минеральной воды. Ею заполняли стеклянную тару, и закупоренные емкости везли на телегах в «первопрестольную» столицу. В любое время в московских аптеках продавались  бутылки с Дарьинской водой. Постепенно окрестности Звенигорода превратились в элитное подмосковное дачное место, где селились в основном столичная знать и сливки московского общества…

===============

Звенигород стал курортом* — в зимний период местность близ Звенигорода, Дарьина, Николиной Горы превращалась в  популярный курорт. Особенно «востребованной» местностью среди почитателей «Русской Швейцарии» и зимнего катания на горных лыжах пользовалась местность возле Николиной Горы, где в 20 — е годы были устроены несколько горнолыжных трасс, каждая из которых оснащена своими подъемниками и имела ощутимые перепады высот. Помимо Николиной горы, вблизи Убор имелись и другие холмы, или полухолмы.

 

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.
Ближнее Подмосковье. Звенигород. Железнодорожный вокзал.

 

Михаил Францевич Геттель с самого утра пребывал не в духе. Проснулся он с похмелья очень рано, пробовал поднять тяжелую голову, но обессиленный, то и дело ронял ее на подушку. Кое — как, с трудом разлепив веки, преодолевая волну боли в голове от движения зрачков, выпил рассолу и вмиг протрезвел от прохладной пряной остроты. Потом подумал, хотел выпить  рюмку водки, удержался, закусил дымящимися суточными жирными щами. Накатила тоска от мысли, что когда — нибудь действительно наступит самый — самый последний час, не похмельный. Стало ужасно жалко самого себя.

-Эх! — в сердцах сказал самому себе Геттель и ушел в ванную плескаться под жиденькой струей. Потом вытерся неторопливо, оделся, собрался и поехал на вызов, на вокзал в Звенигороде.

Похмелье медленно проходило, но головная боль, правда, никуда не исчезла. Стеклянное состояние, когда кажется, что от малейшего шевеления все со звоном посыплется, постепенно отходило куда — то на задний план. На вокзале Геттель сразу ринулся в буфет, надеясь окончательно поправиться чаем и только после этого приступать к служебным обязанностям.

К давившемуся в вокзальном буфете скверным чаем Михаилу Францевичу, бормоча извинения, держа в руках солидное пальто, подсел незнакомый степенный господин, выше среднего роста, холеный, в ладно сидящем цивильном костюме, с аккуратным пробором, расчесанным волосок к волоску. Он смотрел в глаза следователю и как — то странно улыбался. Не то продолжал таким образом извиняться, не то выказывал иронию. Степенный господин заказал селедочки с отварным картофелем, малосольных огурцов, хлеба, потом долго думал, брать ли рыбу, но так и не вдохновился буфетной треской и заказал гуляш. Графинчик с водкой появился на столе раньше всего.

-Вы разрешите, я вам кампанию составлю? — тихо спросил степенный господин. — Ненадолго.

Михаил Францевич хотел сказать, чтобы его оставили в покое, но что — то заставило его промолчать. Он с любопытством стал ожидать объяснения. По телу все же пробежал неприятный холодок: верный признак скорых  неприятностей, томление неизвестно откуда взявшегося предчувствия, беспокойство. Как собака, нюхом он ощутил, что неспроста возникла тревога. Что — то должно произойти, что — то должно было случиться. Или уже случилось.

-Михаил Францевич. — степенный господин сбоку заглянул в желтое недовольное лицо Геттеля, — как говорят в Гаджибее*, я имею до вас предложение.

Геттель посмотрел на собеседника: светло — серые глаза, бородка лопаточкой…Где — то он мог пересекаться с ним…

-Михаил Францевич… — сказал степенный господин, прежде выпив и деликатно положив в рот кусочек ржаного хлеба. — Всего — то  парочку минут, не уделите ли?

-Мы знакомы? Что — то не припоминаю.

-Вот и ладно — складно, что не припоминаете. — сказал степенный господин и непринужденно улыбнулся, но вышла у него, однако, кислая гримаса. — А вот  я вас узнал сразу.

-Извините, но так дело у нас не склеится. — сказал Геттель, постепенно обретая уверенность. — Давайте сначала вы откроете карты и скажете: кто вы? С какой целью затеяли разговор? Из простого любопытства? Вряд ли.

-Да, Господи…

-Мы просто теряем время в таком случае. Меня ждут.

-Да две минуты времени, ей — богу…

-С кем имею честь? — сухо спросил Геттель. — Этикет учит, что вы должны представиться.

-Может без церемоний как — нибудь? Обойдемся, а? Вы человек опытный, небось догадались сами…

-Нет. — решительно отрезал Геттель. — Я о людях не гадаю на кофейной гуще.

-Я ваш друг. Верьте мне.

-Еще раз спрашиваю: кто вы?

-Сергей Сергеевич…Вспомнили? Господи, и лет немного всего прошло… Как же — с? Рига, кино, балет, с балеринами гулеванили ночь  — напролет?  — степенный господин выдал эти слова с улыбочкой и тоном, по которому нельзя было сразу понять, шутит он или всерьез говорит.

-Простите, не припоминаю. — Геттель сделал глоток чая.

-Бог с вами, Михаил Францевич! Рига, канцелярия губернского правителя…

Геттель его категорически не помнил, но он этого не сказал.

-Неужто не вспомните? Ну, как же — с? — степенный господин даже руками всплеснул и посмотрел на следователя с такой естественной простотой, что Геттель решил согласиться, что да, действительно, где — то там, в канцелярии, он мог его видеть…

Официант принес гуляш, от одного вида которого Михаила Францевича замутило.

-Что вам надо? — яростным шепотом спросил Геттель.

Собеседник сделал вид, что не расслышал и принялся рассматривать гуляш.

-Чем могу быть полезен? — небрежно спросил Геттель.

-Не психуйте, успокойтесь. — таким же шепотом ответил степенный господин, озираясь по сторонам и одновременно подцепляя на вилку селедочку.

-Извольте объясниться.

-Да что вы, Михаил Францевич? — радушествовал степенный господин, наливая себе еще водки. — Не пугайтесь вы так. Я совсем не хочу вас стеснять или от служебных дел отвлекать. Делайте свое дело, Бог вам навстречу. Мне просто захотелось с вами потолковать. Помощь ваша нужна.

Геттель оглянулся по сторонам, рассеянно оглядел степенного господина с ног до головы.

-Да. — сказал он неопределенно. — Да, поговорить…

-Эх, Михаил Францевич, — сказал степенный господин, опрокинул вторую рюмку водки и посмотрел на следователя, будто одарил золотым рублем, но вслед за тем такую скорчил гримасу, словно приготовился объявить, что нет в том рубле счастья,  — не ваше это дело. Не ваше.

-Какое дело? — не очень решительно спросил Геттель.

-Да то, что на перроне вас дожидается. Вы и сами, наверняка понимаете, что не ваше дело. Но все равно, стряпать его вы начнете. Посему, работайте и ничего не бойтесь.

-С чего ж мне бояться? — искренне удивился Михаил Францевич, с трудом подавляя желание подняться и уйти. — Спасибо, конечно, за совет, однако, думается мне, что вы торопитесь с советами.

-Нисколько не тороплюсь. Да и вам помочь хочу. Трудно сейчас жить, ой трудно. Не люди кругом, а куклы. Настоящих людей осталось мало. Вы из настоящих.

-Это все слова. Говорить можно много, но словам верить особо нельзя. Нынче у каждого вечно свое слово, свое особое мнение.

-Михаил Францевич, вы не замечали, что мы живем почти так, как живут мухи или воробьи? Нельзя не удивляться этой поразительной беспечности человеческой! Не зря знаменитый оптинский старец Амвросий когда — то так сказал: «Если на одном конце деревни вешать начнут, то на другом будут еще плясать, — говоря: до нас не скоро дойдет».

-Говорите, говорите. Каждый считает своим долгом повыпендриваться.

-Мы не выпендриваемся. Это во — первых. Мы умеем просчитывать людей. Это во — вторых. И в — третьих, мы заинтересованы в том, чтобы вы вели дело надлежащим образом и не опасались нажима. Станут нажимать сильные мира сего — смело посылайте к…, да хоть к министру юстиции.

-О, да, я верю в миф о безграничной власти министра юстиции, способного по своему усмотрению приостановить следствие или повлиять на решение суда. — усмехнулся Геттель. — Но мне — то с того  какой прок? Кто я, и кто министр? Схарчат меня мигом. Тот же министр и схарчит.

-Не схарчит. — возразил степенный господин. — Вы лицо процессуально самостоятельное. Министр юстиции может много, даже очень много, но действия следователя, по крайней мере, некоторые из них  — непредсказуемы. Примеров тому множество. Подумайте только, какой бы поднялся шум, если бы министр юстиции попытался оказать давление на следствие или нажим на судью. Впрочем, трудно представить, как ему удалось бы это сделать. И потом, вам ведь довелось в Риге служить в канцелярии у князя Ромодановского, верно?

-Верно. Так что с того? — Геттель попытался взять себя в руки, напустил на лицо спокойный, равнодушный вид.

-Как что с того?  — степенный господин хрустнул малосольным огурчиком. — Служили не абы у кого, а у нынешнего министра внутренних дел под началом. Чин у князя немал, хотя, согласен, чин к пупку не привяжешь. И тем не менее, за таким как вы, кому надо, силу всегда почувствуют. И самостоятельность. Понимаете? Не бойтесь. Ваша неприкосновенность будет дополнительно гарантирована.

-Кем гарантирована? — Геттель пожал плечами. — Чем?

-Моим словом.

-Вы кто? И чего стоит ваше слово?

-Мое слово — это слово моего патрона. Мой патрон — ваш бывший патрон в Риге.

-В самом деле? — Геттель только рукой махнул. — Ну, ясно, я такое и видывал, и слыхивал: кто — то в самом верху игры играет, да в той игре ни черта не разберешь. Правая рука не знает, что творит левая. Так что же вы от меня хотите? Учтите, я политикой не занимаюсь.

-Политикой сейчас занимаются все кому не лень. — меланхолично пожал плечами степенный господин.

-Мне достаточно своих дел. Так что вы от меня хотите?

-Хочу, чтобы в деле, которое вам предстоит принять к производству, вы вели себя совершенно самостоятельно.

-Ишь ты…Деньги заплатите что ли?

-Михаил Францевич, деньги платят за то, что заказано и сделано. А вам ведь никакого заказа не делается. Какие ж деньги? А? У вас совсем другая роль.

-Даже так? Роль?

-Вы же один из наших.

-Из ваших? Что ж вы раньше — то не сказали? Строите мне тут куры — ответил Геттель и не смог удержаться, залился долгим противным смехом. — Ох!

-Вы давно наш.

-Слушаю вас, как…. — Геттель хотел с достоинством подняться и брезгливо поглядеть на степенного господина.

-Дурак, хотите сказать? — беззлобно ответил степенный господин. — Дураки ведь тоже люди. Ну — ка, сядьте — ка. Разве можно так?

-Я, в общих чертах, ненадежный человек.

-Эк, вы про себя, да безо всякого снисхождения. Ну, полноте. Знаю я о вас многое. Да — да, не считайте за хвастовство. Конечно, дело у вас другое, не чета моему. Но все же некоторое единство действий предполагает.

-Уморили. Вот уморили! — завсхлипывал Геттель, вытирая выступившую слезу.

-Да вы что, Михаил Францевич, обиделись?

Михаил Францевич смех свой неожиданно оборвал.

-Поверьте, все устроим. — заверил его степенный господин. — Бояться не надо. Все будет хорошо. Все под Богом ходим.

-Ходим, ходим…

-Так не лучше ли ходить потише? Сами знаете, как нынче присматривают…

-Знаю. В том учреждении, откуда вы приехали, все делают четко и быстро. — сказал Геттель. — Громада…Настороженно и чутко следите вы за всеми днем и в ночной тиши. И все никак у вас ваша настороженная чуткость не проходит. Гигантский прирученный зверь, готовый в любой момент рвануть и каменной лапой смахнуть любого….

Степенный господин выразил на эти слова Геттеля полнейший восторг и вопросительно взглянул на следователя. Тот шевельнул толстыми пальцами. Степенный господин расценил этот жест по своему и плеснул в рюмку водки.

-Ну, будем?

-Да уж давайте, лучше водку! — решительно сказал Михаил Францевич. — Привычней, знаете.  — после этих слов он сконфузился и махнул рукой.

-У меня отец коньяка сроду не потреблял, а водка…Ее же и монахи приемлют! — ответил степенный господин.

Геттель поцокал языком, осторожно, словно живую, взял рюмку двумя пальцами и опрокинул рюмку сразу, выдохнул одним глотком, совершенно по — русски. Степенный господин отпил половину, сразу стал закусывать.

-Нет сил уже пить. — сказал он, прожевывая. — Знаете, некоторые женщины говорят, что раз мужчина пьет, значит ему нравится. Да кому ж водка нравится? Разве ее с удовольствием пьют? Только давятся. Водка — вещь горькая.

-Смотря сколько пить. — Геттель зевнул.

-Это точно. — подтвердил степенный господин и продолжил закусывать.

-И все — таки, откуда вы взялись?

-Рюмашенцию еще дернете? — вместо ответа на вопрос предложил вдруг степенный господин и облизнул сухие губы.

-Нет. — твердо ответил Михаил Францевич. — Мне еще работать.

-И то верно.  — сказал степенный господин, потирая руки. — Эх, грехи наши… Остренького, горячего чего и рюмочку водочки бы. День в грехе, ночь во сне.

==============

как говорят в Гаджибее* — военный и торговый порт на Чёрном море.

 

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Звенигород. Железнодорожный вокзал.

 

Помощник участкового пристава, сыщик, вокзальный полицейский надзиратель, агент, врач и даже городовые наблюдали за действиями судебного следователя, Михаила Францевича  Геттеля с ироническим недоброжелательством. Следователь, простоватый, обыкновенный, выглядел как человек, недавно удачно вышедший из запоя. Он почти не прилагал усилий для того, чтобы держаться в рамках приличий.

Сам Геттель как бы ничего не замечал вовсе. Он дождался, когда наконец, явился околоточный со священником, с досадой пожал плечами и внимательно все осмотрел, ничего не трогая. Надзиратель железнодорожной сыскной полиции давал ему пояснения, частил бодрым голосом.

-Первичный опрос очевидцев или свидетелей провели?

-Собственно…

-Что дал опрос на станции?

-Ничего нового. Установить людей, которые приехали этой же электричкой, пока не удалось. Я бы хотел доложить еще по вчерашнему ограблению в Голицыно. Есть кое — что новое…Преступников взяли.

-Попозже с этим. — следователь нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

-У меня дел висит, как репьев на деревенской собаке…Да там горы бумаг надо исписать, допросов провести с десяток, опознания, очная ставка. Невозможно громоздкое дело.

-Попозже.

-Хорошо. Я к обеду закончу оформление. У меня там не простая, а квалифицированная кража. С применением технических средств.

Следователь удивленно вскинул глаза на надзирателя железнодорожной сыскной полиции, но потом, молниеносно оценив сыщицкий ход, заявил:

-Стало быть, раз кража квалифицированная, вы ее мне хотите спихнуть?

В следственный участок Михаила Францевича Геттеля входила вся железнодорожная линия от Голицына включительно, до Звенигорода, с прилегающей территорией. Район считался одним из проблемных в том смысле, что он давал разнообразные по своему характеру дела.

Сыщик недоуменно развел руками, как бы давая понять, что замечание следователя никоим образом не соотносится с реальной действительностью, и стал клясться и божиться, что в жизни не встречал кражи более квалифицированной, и значит дело не должны заканчивать органы сыска, а передавать его надобно следователю, но тот досадливо отмахнулся и сыскарь умолк.

-Сколько раз мы говорили вам, господа полиция, — сказал с гримасой следователь, — нельзя ни к чему прикасаться на месте криминала. Это при царе Горохе можно было так вести дознание. Ну, какое же теперь может быть дактилоскопическое исследование? Вечно одна и та же история! Нонсенс!

-Да мы что же? Мы только из карманов все вынули, — сказал сухо вокзальный полицейский надзиратель.

-Кому — нибудь надо было это сделать. — добавил агент.

Геттель саркастически рассмеялся.

-«Только из карманов все вынули!» Прелестно! — произнес он. — По крайней мере тело оставлено в том же положении, как найдено? И то слава Богу.

-Тело было первоначально обнаружено в вагоне. Оттуда вынесено на перрон.

-Господи! — простонал следователь и обернулся к вокзальному надзирателю. — Кто обнаружил труп?

-Уборщик, который опорожняет урны в вагонах после каждого рейса. Он сразу же сообщил нам. Вы понимаете, что мы не должны срывать расписание.

-Мне… э, мне необходима пара четких фотографий ее лица, которые можно будет разослать на опознание. -сказал следователь. — Мы ведь еще не знаем, кто эта девушка.

-Когда будут нужны фотографии?

-Если можно…сегодня. Успеете сделать фотографии сегодня? И сами мне их доставите.

-Ей — богу, Михал Францыч, вы как — то без уважения…

-Право на уважение имеет лишь тот, кто уважает других людей. — ответил следователь. — Кто сказал?

-Кто?

-Сухомлинский сказал. — следователь попытался придать лицу безучастное выражение. Но это у него плохо получилось.

Надзиратель, агент, вокзальный полицейский надзиратель, врач и помощник участкового пристава почти одновременно покосились на Михаила Францевича Геттеля.

Карьера Геттеля была не вполне ординарна для следователя. Уроженец Инфлянт*, Михаил Францевич окончил в 1921 — м году юридический факультет Юрьевско — Дерптского университета (русские называли город Юрьевом, немцы — Дерптом) и, подобно большинству выпускников — балтийцев, поначалу избрал службу в родных местах, устроившись в канцелярию губернского правления в Инфлянтах. В 1924 — м  году, по не вполне ясным причинам (поговаривали, что то ли по причине  неумеренных  любовных похождений, то ли из — за зашедшего слишком далеко флирта с дочерью одного чиновника), Геттель сменил Ригу на Звенигород, получив должность временного судебного следователя. Вскоре Михаилу Францевичу  довелось получить постоянное назначение, и теперь он трудился следователем второго участка Звенигородского уезда Московского окружного суда…

К нему подошел один из полицейских и с видом, одновременно смущенным и озлобленным, подал визитную карточку.

-Чего это? Черт его принес! — сердито сказал следователь. — Уже пронюхал, собака. Когда успел — то? Скажи, братец, не до прессы сейчас! Потом уж как — нибудь к нему выйду.

-Кто там такой? — спросил надзиратель.

-Евлашев, чертов репортер из «Вечернего курьера», вечно в Звенигороде болтается, сенсаций ищет, — ответил участковый следователь и покосился на надзирателя, подозревая, что тот еще из участка телефонировал о происшествии журналисту. Сыщик мгновенно почувствовал подозрение и, чтобы рассеять его, сказал с горячностью:

-И зачем только таких держат? Давно бы выслали по этапу из города.

-Легче выслать по этапу градоначальника, — ответил следователь.

-Новые времена — новые люди. — добавил помощник участкового пристава многозначительно. — На Москве, сказывают, этого журналиста в чести держат. Большая величина…С европейскими журналистами якшается. Переговоры ведет, чтобы в Европу улепетнуть…

-Что плохого, ежели журналист по честности подскажет как и что?  — возразил на это полицейский врач. — Все поярче станет жизнь.

-Плохого, конечно, ничего нет.  — согласился помощник участкового пристава. — Только где в наше время взять честного журналиста?

-Идите уж сами к нему, разъясните малость.  — сказал следователь. — И давайте начнем. А попозже обменяемся новой информацией. Только коротко. И есть ли у кого какие — нибудь соображения? Что делала совсем молоденькая девушка в пригородном поезде, утром, далеко за городом? Надо будет окрест все перепахать. Железнодорожный билетик — то! И давайте поищем свидетелей, очевидцев…Может кто — то  что — то видел, слышал, обратил на что — нибудь внимание…Вот еще что: немедля надо дать ориентировку по городу и окрест, прошерстить местные гостиницы, частный сектор. Может она к кому — то приехала…Сделаем запросы по губернии, по Москве, по прилегающим к столице губерниям, не поступало ли заявлений об исчезновении молодой женщины. Приметы сообщить. Вдруг да откуда — нибудь поступит все же заявление об исчезновении человека. Кто — то  же должен ее хватиться!

-Ежели приезжая, то родственники хватятся не скоро. Когда писем долго не будет. — сказал сыщик. — Вот когда. А мы с ног собьемся.

-Это ж не шутка — человек пропал. Кого — то это встревожит, кто — то должен тревогу поднять.

-Запросы, запросы… — проворчал сыщик.

-Ну, а что еще, по – вашему, следует сделать, чтобы установить личность девицы? — Геттель развел руками. -Больше ничего. Остается только ждать.

-Я бы пальчики ей откатал. И пустил в поиск через центральные картотеки. — посоветовал сыщик.

-Вот и займитесь. Дактилоскопируйте. Э, а где вокзальный надзиратель? Здесь? Вы? Ну — с, докладывайте теперь вы.

-Я?

-Вы. Вы же присутствовали при прибытии поезда. Вас, вокзальных полицейских надзирателей, ведь учили замечать малейшие признаки окружающей обстановки, вас учили быть внимательными, учили запоминать десятки, а то и сотни, всякого рода мелочей. Вот и поведайте об этих мелочах, замеченных вами.

Вокзальный полицейский надзиратель, человек далеко за средний возраст, с сосредоточенно — хмурым, как у язвенника выражением лица, глубоко посаженными мутно — серыми глазами, вопросительно глянул на следователя и виновато потупил взор — он не горел желанием признаваться, что в момент прибытия пригородного поезда, вопреки инструкциям, сидел в вокзальном буфете и преспокойно тянул рождественский сбитень. Сбитень всем нравился своим ярким вкусом и согревающим эффектом.

-Ну?

-Я на вокзале в это время находился…

-Понятно… — процедил следователь. — Сбитень дегустировали? Что ж, он тут хорош.

…Вокзальный полицейский надзиратель густо покраснел. Но, в самом деле, здешний, звенигородский сбитень, среди напитков доступных и популярных считался высшей марки, его делали как алкогольным, так и безалкогольным для детей…

-Удивляюсь, что вас, любезный, вместо исполнения прямых служебных обязанностей увлек только лишь сбитень. — ядовитым тоном сказал Геттель. — Могли бы и на базар прошвырнуться. Перед Рождеством во многих городах проводят благотворительные базары. Звенигород ведь не исключение?

Звенигород, конечно, был исключением. Невозможно было представить близ государевой резиденции, где около двухсот «местных» и «постовых» агентов, первые из которых занимались «наблюдением за домами в местностях высочайших проездов», собирая сведения «о движении населения в охраняемых районах», а вторые — несением постовой службы по маршрутам «высочайшего» движения, где мышь не проскочит, хоть бы и привокзальный базар, который начинал свой торговый галдеж с раннего утра, когда за прилавок взгромождались торговцы со своими товарами: молодцы с севрюжьими и обветренными селедочными лицами, постукивавшие рыбами по прилавку; ноздреватые пышные бабы с ослепительными караваями, из домашней печи, хлеба, желтолицые продавцы топленого молока; румяные «предлагатели» сахара и воблы; тонкоусые, с длинными изящными пальцами, восточные люди, обложенные мешками с миндалем и арахисом; пироженщики  с пахитосами, серые бабульки — хламидии с пирожками, полуподдатые продавцы квашеной капусты и огурцов, здоровые, пышущие жаром и силой мясники в окровавленных (уже!) фартуках, в окружении свиных и говяжьих голов…

-Нет, в Звенигороде такое невозможно — с…

-Без вас знаю. — огрызнулся Геттель.

-Главное место все же принадлежит филерам. — на выручку коллеге пришел агент секретной части Дворцовой полицейской команды.

-Так они присутствовали или нет? Ежели были, то давайте их сюда.

-Эк, у вас все просто как, господин участковый следователь. — сказал агент секретной части Дворцовой полицейской команды. — Наружное наблюдение осуществляется на вокзале и в поездах филерами, которые подчинены нам, секретной части. А мы, в свою очередь, подчиняемся Дворцовому Коменданту.

Это было именно так, и участковый следователь Геттель с досады закусил губу. Дворцовому коменданту были также подведомственны низшие чины местной полиции: участковые полицейские надзиратели, вокзальные полицейские надзиратели. Те и другие олицетворяли как бы внешнюю полицейскую власть, наводили справки о лицах, интересующих полицию, присутствовали при отправлении и прибытии поездов, в случае необходимости могли задержать лицо, их интересовавшее. Ничего не попишешь.

-Что ж, при надобности поговорим и с Дворцовым комендантом. — ответил следователь после небольшого, секундного замешательства. — Запросим, как положено, в установленном порядке. Хоть  это и долго будет.

-Зато спокойнее. — заметил агент.

-Кому спокойнее?

-Вам, Михаил Францевич, вам в первую очередь, кому ж еще?

-Ладно, составим пока протокол осмотра трупа.

-Давайте. — буднично ответил сыщик, потом добавил тихо, торжественно. — Труп — центральный объект на месте происшествия…Михал Францыч, постановление о назначении судебно — медицинской экспертизы…

-Да, да…

Геттель писал постановление, и в морозной тишине слышно было, как скрипит «вечное перо» по бумаге.

-Зовите мортусов. — распорядился следователь.

Полицейский врач махнул рукой санитарам, стоявшим у здания вокзала, но те курили и даже не шелохнулись. Городовой  побежал к вокзалу, за санитарами, на ходу негромко матерясь.

-Детальный осмотр трупа сопровождался раздеванием?

-На таком — то холоде? — полицейский врач удивленно развел руками. — И без следователя? Детальный осмотр проводится в определенной последовательности. Эту стадию осмотра можно и в морге произвести. Там выявят все особенности на теле трупа, повреждения и трупные явления. Все зафиксируют с предельной тщательностью, включая родинки, строение зубного аппарата и прочее. Труп опишут по методу «словесного портрета».

Подошли санитары с носилками. Один из них тотчас выдернул откуда — то из — под тулупчика пачку папирос «Север» и закурил, отстраняясь от ветра, снежинок и следователя, узкими ладошками защищая огонь.

Геттель покосился на санитаров, потом глянул на врача. Тот находился в самом благодушном настроении, глаза его блестели.

Взяв постановление из рук участкового следователя, сыщик сказал санитарам:

-Теперь давайте грузить…

-Ну, чего вы тут торчите? Грузите, сказано же вам! — вдруг озлился Геттель, поворачиваясь к санитарам. — Нечего столбами тут стоять, мешаете только.

Куривший санитар резким ожесточенным движением откинул папиросу, заплясавшую огоньком на заснеженно — белом перроне.

-Эх, ма…Русский Филат завсегда виноват… — пробурчал он, но Геттель тотчас прикрикнул на него:

-А ну, поговори мне тут!

Труп перевалили на носилки и понесли в карету скорой помощи.

=========

Уроженец Инфлянт — Инфлянты (польск. Inflanty) — польский историографический термин, примерно отождествляемый с искаженным немецким названием Ливонии — Livland (Лифлянт). Также — «историческая область по Двине и Рижскому заливу, перешедшая в средние века под власть Ливонского ордена, и населённая балтийскими и финно — угорскими племенами, с давних времён находившихся под влиянием немецкой и скандинавской культуры. Также — губерния в составе России, образованная из исторических областей: Инфлянты польские и Инфлянты шведские. Административный центр губернии — город Рига. Включает двенадцать уездов.

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Звенигород. Железнодорожный вокзал.

 

У вокзального здания, в отдалении, прижавшись к перилам и друг к другу, толпились люди. Зеваки, без которых не обходится ни одно происшествие. Среди них стоял и курил папиросу высокий человек, лет сорока. Это был журналист Евлашев — пример того, как плохо, когда люди с юности ставят себе ограниченные цели. Человек блестящих способностей и острого ума, всегда довольствовавшийся малым. Зато всегда был независим, ни перед кем не унижался и держал себя так, что всем, ну или почти всем нравился, и все держались с ним почтительно. По своим взглядам он был поклонником крепкого русского государства и твердой власти — монархистом и ярым противником какого бы то ни было либерализма. Это очень шло к его эгоцентричной, властной фигуре.

Сыщик приветливо протянул ему обе руки.

-Мое почтение, — сказал он. — Очень рад вас видеть. По делу?

-Да. По делу. — репортер театрально раздул ноздри и окинул сыщика презрительным взглядом.

-К вашим услугам… — надзиратель осторожно моргнул.

-Если позволите…

-Уже узнали?

-Узнал — кратко ответил репортер, выражая скептицизм. — Так, крохи…Я, впрочем, зашел сюда случайно. Репортажем, как вы знаете, я давно не занимаюсь. — Ну, говорите, кого убили?

-Да вроде бы и не убили. Несчастный случай.

-Несчастный случай? От инфаркта во время пробежки по перрону, что ли?

-Быть может. Вот пока не можем установить.

-Не можете установить, — укоризненно сказал Евлашев. — А ну, покажите.

-Уж вы, пожалуйста, извините, дорогой вы мой человек, — сказал надзиратель виновато и необычайно мягко. —

Следственные власти еще не окончили осмотр, я пока не могу, не имею права вас допустить на перрон.

-Ну, хоть что — то вы уже выяснили?

-Нет. Да я бы и не сказал вам ничего. Не имею права вводить вас в подробности следствия. После следователя милости прошу, первым пройдете. Да он уж и сам сказал, что потом, позже, сам к вам подойдет, прокомментирует. А теперь уж, пожалуйста, извините.

-Тут есть буфет, я туда пойду чай пить.

-А в чай коньячку? — сыщик подмигнул заговорщицки.

-В буфете буду. Там подожду. А вы уж, будьте добры, дайте мне туда знать.

-Это непременно. Это с удовольствием. Чай там отменный.

 

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Звенигород. Железнодорожный вокзал.

 

По вокзальному перрону, в сопровождении  каких — то людей подозрительного вида, быстро шел высокий, широкоплечий, немного грузноватый, седоватый человек, в шубе с большим бобровым воротником, в меховой шапке. Степенный и солидный человек — не то профессор, не то присяжный поверенный. Это был Дмитрий Васильевич Матвеев, Дворцовый комендант, Свиты Его Величества генерал — майор, известный всей России.

Матвеев шел легким и широким шагом сильного, уверенного в себе человека, не оглядываясь по сторонам. Он был седовлас, респектабелен, этакий барин с рубиновым перстнем на безымянном пальце. Распускаться себе он не давал, не мог позволить, это слишком дорого бы обошлось ему. Уже несколько лет распорядок дня генерала был прост и строг, почти монашеский: ранний подъем, гимнастика, ледяной душ, овощной салат и овсянка на завтрак, легкий супец на обед, немного мяса на ужин.

Свита его, напротив, выглядела так, словно явилась от обильного утреннего стола, некоторые еле скрывали зевоту. Изо ртов свиты вылетали морозные пары.

-Сам Дворцовый комендант изволил пожаловать? — негромко сказал сыщик, глядя на приближающегося генерала.

-Что ж, ничего удивительного — информации, многочисленные, поступают к нему отовсюду, из разных ведомств, даже из секретариата премьер — министра. — недовольно буркнул следователь.

-Много ли вы видывали несчастных случаев, пусть даже и на вокзале в Звенигороде, на которые бы приезжал Дворцовый комендант собственной персоной? — пробормотал, ни к кому не обращаясь, помощник участкового пристава. — И я нисколько не удивлюсь, ежели это дело возьмет в производство дворцовая полиция. Я же сразу так сказал — помяните мое слово.

-Что тут у вас? — спросил подошедший Матвеев, ни с кем не здороваясь.

-У нас тут покойница.

Матвеев бросил взгляд на мертвое тело и заметно вздрогнул, затем, переведя дух, вынул белоснежный батистовый платок и промокнул им вспотевший лоб.  Следователь исподлобья наблюдал за генералом.

-Криминал?

-Трудно сказать что — то определенное.

-Но хоть что — то у вас уже есть?

-Практически ничего, кроме самых общих соображений. — сказал следователь.

-Какие меры предприняты?

-Мы пока не смогли установить личность девушки: при ней не оказалось никаких документов.

-Понятно. Женские штучки. — нетерпеливо перебил Дворцовый комендант, грубовато откусил кончик, закуривая «бриннеровскую сигару»*.

-Нам неизвестно имя девушки. — повторил следователь. — Нужно его установить. Нужно установить образ жизни ее, привычки, пристрастия. Выявить родственников, друзей, близких людей.

-Это понятно.

-Непочатый край работы.

-Что — то еще? Вы учтите, сей инцидент произошел не абы где. Вокзал. Звенигород. Рядом резиденция государя. Понимаете всю важность момента? С меня, да и со всех вас обязательно потребуют результат. Понимаете, да?

Следователь молча вручил Матвееву тощую папочку в обложке из оберточной бумаги — «дело об обнаружении трупа». Генерал бегло пролистал папку. В ней среди бумаг — обычный протокол места происшествия. В протоколе методично было описано положение рук, ног, туловища и прочая неизбежная формалистика. С такой же педантичностью перечислены немногие вещи, оказавшиеся в карманах мертвой девушки.

Матвеев вернул папку следователю, глубоко затянулся и пустил к небу густой клуб ароматного дыма.

-Пробовали ли вы в здешнем буфете чай? — неожиданно спросил Дворцовый комендант, ни к кому не обращаясь, а адресуя вопрос всем присутствующим на перроне. — Я, знаете ли, только что попробовал. Дрянь. Я люблю черный, крепкий чай, иногда — жулан, настоящий жулан*, вывезенный из Кяхты. Настаивается он до багряного цвета, а ароматом, не сильным, не пряным, как пахнут садовые цветы, но благоухающим, тонким, лесного цветка, не пьянящим, не дурманящим, бодрящим, освежающим и запоминающимся, попросту сражает наповал. Рекомендую, господа. Чай следует пить не спеша, как принято пить по — сибирски. Чай —  напиток, за которым думается лучше.

Участковый следователь посмотрел на генерала.

-А вы как полагаете? — теперь Матвеев обращался именно к следователю. — Я решился прибыть сюда лично и побеспокоить вас в связи с этим делом, которое находится в вашем производстве.

Генерал аккуратно взял следователя под локоток и отошел с ним на несколько шагов в сторону.

-Узнав о происшествии, я позвонил по телефону в министерство юстиции, и мне оттуда сообщили, что дело поступило к вам, Михаил, э, Францевич, так? Разумеется, я был искренне этому рад: ваш опыт и энергия мне, как всем, хорошо известны. И я подумал, чем писать всякие бумаги, гораздо проще непосредственно обратиться к вам, для выяснения некоторых обстоятельств этого дела.

-Ваше превосходительство, вы предполагаете, что это дело может оказаться в компетенции дворцовой полиции? — спросил Геттель.

-О, нет, я ничего не предполагаю, Михаил Францевич, — сказал Дворцовый комендант. — Хотя, вы знаете это без меня, и хорошо знаете: ведению моему подлежат городские полиции в  Царском Селе и в Больших Вяземах, охранные дворцовые команды и те команды служительские, в круг обязанностей которых входят и обязанности полицейские, считая в том числе разного рода сторожей, в районе дворцовых управлений, а также при царских дворцах, и в Кремле, полицмейстера Государевых Московских театров. По необходимости, кроме военных и полицейских сил, которые в нужном количестве, по моему требованию, временно командируются подлежащими властями, под мое начальство, в постоянном распоряжении могут состоять нижеследующие части: дворцовая полиция, собственный Его Величества конвой, гвардия и железнодорожный батальон. И кроме того…В видах облегчения исполнения возложенных на меня обязанностей, все правительственные учреждения должны немедленно сообщать мне собранные их агентами сведения, имеющие отношение до возложенных на меня обязанностей. Я мог бы просто приказать…

-Напомню вам, господин генерал, что производство следствия обо всех преступлениях и проступках, подлежащих юрисдикции судебных мест, отдано в ведение чиновников Министерства юстиции, каковыми являются судебные следователи. — сказал Геттель. — Прежде всего, я имею в виду собственную независимость при осуществлении процессуальных полномочий. Я могу показаться нравоучительным, но постараюсь избежать педантизма.  Обязанность судебного следователя: допросить, выяснить ход событий, прилагая к этому все усилия. Если окажется, что поступки определяются государством как преступление, дальнейшая задача — возбудить дело в суде. Как того требует закон.

-И верно. — покладисто кивнул генерал Матвеев. — Деятельность всякого человека имеет смысл, если он ставит перед собой какие — то цели и преследует их. И деятельность сообществ людей приобретает смысл и вообще становится деятельностью, если она определяется некой общей целью. Вы человек способный, хотя и увлекающийся. Посему, прошу не увлекаться игрой в самостоятельность. Живем — то в России. Прошу, не забывайте об этом. Постановление для прокуратуры о начале следствия составили? Прокурора уже вызвали? В порядке надзора, так сказать…

Прокурорский надзор обеспечивался правом присутствия прокурора при всех следственных действиях, осуществляемых судебным следователем, и достаточно широким кругом полномочий по проверке законности и обоснованности действий и решений судебного следователя.

-Указания, кому и что делать, дали?

-Э… — Геттель  слегка растерялся от бесцеремонного напора Дворцового коменданта, лихорадочно взглянул на часы и невольно стал перебирать в уме все неотложные дела.

-Дело вы будете вести?

-Не знаю. — Геттель и в самом деле не знал пока, кому поручат дело об обнаружении трупа неизвестной девицы. Как судебный следователь,  состоявший при окружном суде, он производил предварительное следствие в пределах своего участка. А вот судебные следователи по особо важным делам, приступавшие к должности лишь по предложению прокурора или распоряжению министра юстиции, получали право производства следствия на всей территории России, следователи же по важнейшим делам — по предложению министра юстиции имели право действий в пределах всего судебного округа.

-Не знаете?

-Зависит не от меня.

-Но план расследования уже наметили? И, наверное, самое главное, предварительно оценили собранные улики?

-Да улик  — то покамест нет…Есть что — то…Хотя информация неточная, но все же лучше, чем ничего. Есть над чем работать.

-И слава Богу. От вас ожидают фактов. Точных выводов, однозначных утверждений, не догадок. — заметил Матвеев.

-Это звучит, как обычное бюрократическое клише и не больше. Я никогда не свожу дело к догадкам, основанным на воображении. У меня жестокая профессия. — сказал Геттель. — Никаких эмоций, только логика и факты.

-Но всегда в логике должна быть поправка. — ответил Матвеев медленно, будто подыскивая слова.

-Поправка? Какая?

-Поправка на время в котором мы живем. Вы со мной не согласны?Так, о деле…Михаил Францевич, мне бы не хотелось…

-Ваше превосходительство, вы желаете получить сведения, так сказать, в частном порядке? — следователь Геттель схватывал на лету.

Генерал Матвеев внимательно взглянул на следователя. В голосе его Дворцовом коменданту послышались заискивающие, нечистые нотки. Было в них что — то подобострастное.

-О да, в частном порядке, только в частном порядке, — с некоторым нетерпением сказал он. — Если б я хотел идти путем официальным, я сказал бы министру юстиции, министр юстиции —  прокурору палаты, а прокурор палаты истребовал бы справку у товарища прокурора, который станет наблюдать за вашим следствием. Согласитесь, что не стоит беспокоить столько занятых людей.

Геттель машинально кивнул.

-Я поэтому в частном порядке прошу вас информировать о деле, и о ваших предположениях о деле, — сказал генерал Матвеев, подчеркивая слово «прошу». — Будьте добры сообщать мне данные, добытые первыми шагами дознания, а также те предположения, которые у вас могут быть.

-Вы желаете получать информации?

-Да. Мы будем вам весьма признательны, ежели вы сообщите также о результатах своих размышлений по данному делу. Улики всякие еще могут быть. Вдруг появятся и такие, что на языке юристов, вероятно, можно было бы выразить это так: улики дают основание для серьезного подозрения. Договорились?

И Геттель снова машинально кивнул.

-Посудите сами, Михаил Францевич, в самих информациях нет ничего плохого. — вкрадчиво, ласково  произнес генерал Матвеев. — Но когда неизвестно, как ее станут использовать, — против кого или ради чего, — то вольно или невольно не только превращаешься в слепого щенка, но и барахтаешься в густом тумане, ибо не на кого положиться и неоткуда ждать помощи. Вы со мною согласны?

-Собственно, да…

-Любая информация сама по себе ничего не стоит. Информации становятся ценными только тогда, когда они систематизированы и классифицированы. Именно они дают возможность прогноза событий, и чем больше анализа, тем больше шансов попадания в «десятку». Согласны?

-Да.

-И вот что еще: никакой прессы. Не хватало, чтобы в вечерних газетах появились жирные заголовки про убийство чуть ли не в Царском Селе. Пресса слишком часто допускает ошибки. Ей надобно намекнуть, что ни в коем случае нельзя вмешиваться в расследование, проводимое сейчас и оспаривать точку зрения следствия. Вы понимаете последствия, если эти щелкоперы тиснут свои статейки про сегодняшнее происшествие? Переворот в общественном мнении. Телефоны будут раскалены, министры станут браниться в трубки, требовать немедля сыскать виновных. Уж лучше ведите розыск и не торопите события…

-Угу.

Матвеев, кажется, смотрел на следователя неотрывно.

-Мне кажется, что вы, господин генерал, вдобавок ко всему, еще и меня сосредоточенно изучаете. — сказал Геттель, слегка поежившись.

-Вы, кажется, тоже изучаете меня. Я, однако, замечаний вам не делаю. — сказал Дворцовый комендант.

-Вы, господин генерал, говорите так, словно консервы открываете. — холодно ответил участковый следователь и Матвеев посмотрел на Михаила Францевича с неподдельным интересом и удивлением. — А я не очень люблю консервы.

Матвееву не понравилась уверенность участкового следователя. Он не привык, чтобы с ним разговаривали таким тоном, тем более низшие по чину и должности, или подчиненные. Со своими подчиненными Дворцовый комендант был доверительно — покровительственно на «ты». В отличие от своих предшественников, он далеко не все свои указания подчиненным фиксировал формальным приказом; окружив себя единомышленниками, он использовал в отношениях с ними не только слово, но даже взгляд:  хочешь служить, хочешь расти — изволь понимать дуновения, нюансы, как мать дитя понимает, с полуслова, с полувзгляда. Идея — то проста: охранение самодержавия, его духа, его высокого национального смысла подданичества, подчинения всех воле одного помазанного Божьей милостью на властвование. Дворцовый комендант был из тех, убежденных, кто верил в идею охранения самодержавной власти путем обретения реальной силы государевыми слугами, которые откровенно могли сказать себе самим и всем прочим: в борьбе со злом победа будет за теми лишь, кто бесстрашно станет на путь, ежели нужно для дела, вседозволенности в борьбе с любой крамолой.

И все же генерал Матвеев решил снисходительно отнестись к поведению Геттеля.

-Вот как? А я предпочитаю стандартный вкус. Например, на мой вкус, вы возомнили себе, что вправе играть хоть какую — то самостоятельную роль? Уверяю вас, это не так. А разговариваю я с вами столь любезно, потому как считаю, что мы с вами поладим, к вящему обоюдному согласию. И ко взаимной пользе.

-Вот, кстати, о взаимной пользе…Распорядитесь, чтобы мне для обстоятельной беседы представили бы тех филеров наружного наблюдения.

-Каких филеров?

Холеное лицо генерала горестно обтянулось и закачалось из стороны в сторону. Губы скорбно и дрябло повисли, словно приспущенный в знак государственного траура флаг. Что за чертовщина? Что позволяет себе этот следователь?

-Тех, что осуществляли проследку в поезде, в котором была обнаружена девица мертвая. Наружное наблюдение, осуществляемое здесь, подчиняется вам, как Дворцовому коменданту, не так ли?

-Ах, вот вы о чем? Извольте.

Представят, коль есть к тому надобность.

Матвеев как мог изобразил на лице располагающую улыбку, но у него плохо получилось, он это понял, досадливо поморщился и отвернулся, потеряв к Геттелю всякий интерес.

======================

закуривая «бриннеровскую сигару»* — «бриннеровская сигара» — это сигара из второсортного табака островов Ява и Борнео, изготовлявшиеся табачными предприятиями владивостокского купца Бриннера. Имели чрезвычайно широкое распространение среди населения Дальнего Востока.

 

настоящий жулан* — Жулан — это калмыцкое название (перешедшее в русский язык), зелёного чая высшего сорта с крупными чаинками. Относится к байховым, т. е рассыпным. Сегодня можно назвать жуланами все высшие сорта зелёного чая. Выбор последних огромен.

 

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Звенигород. Железнодорожный вокзал.

 

Первого свидетеля отыскали, по правде говоря, «не отходя от кассы», легче легкого — в буфете второго зала вокзала, за столом, уставленном пивными бутылками, в знатной компании солиста звенигородской Вознесенской церкви, бас — профундо*, и канцеляриста городской управы.

Драгун Лейб — гвардии Драгунского, Его Величества полка…Лиловатый нос, подбородок и щеки с краснинкой выдавали в нем не дурака выпить. Поэтому неудивительно, что не дождавшись «адмиральского часа»*, он уже был «под мухой», и смотрел на участкового судебного следователя исподлобья, не скрывая раздражения. Военные недолюбливали полицию, считали для себя низостью каким — либо образом сотрудничать с полицейскими чинами. Следователю, впрочем, было на это наплевать.

-Порядок таков: без старшего офицера полка разговаривать с вами не стану.

-Почему? — искренне удивился следователь.

-Лейб — Гвардия.

-И что?

-Драгунский полк Лейб — Гвардии. Он на особом положении, общаться с представителями полиции не рекомендуется по Уложению о сохранности тайн государственных и иных. — словоохотливо пояснил драгун.

-Я опрашиваю вас в связи с обнаружением…

На драгуна в бледно — желтой шинели это не произвело никакого впечатления. Он даже позволил себе ухмыльнуться и грубо перебил следователя:

-Вызовите старшего офицера полка. Он будет присутствовать при допросе.

-При беседе. — уточнил участковый следователь.

-Ах, все ж таки при беседе? — Лейб — драгун выразительно хмыкнул. — Ну, да ладно, один черт.

Следователь с трудом сдерживал раздражение, но понимал, что спорить бессмысленно. Лейб — Гвардия, личное войско государево…Он шумно вздохнул и выразительно посмотрел на станционные часы.

Классический стереотип московского гвардейца знаком был любому и сразу же вызывал в памяти плечистого бородатого детину в остроконечной шапке, кафтане с обязательными рядами нашивок — застежек на груди, с непонятной перевязью, с бердышом, в забавных сапогах с загнутыми носами. Стереотип распадался на две противоположности. Первый и наиболее часто встречающийся — бунтарь, страшный чернобородый громила, с серьгой в ухе, пьяница, жадный до денег и благ жизни, консервативный и враждебно настроенный ко всему новому, особенно европейскому, будь то мундир или военный опыт. Второй, крайне редкий тип — жизнерадостный, молодой, с бородкой или вовсе без нее, верный друг, отличный воин, храбрец, удалец, гвардеец — молодец, вне политики и горячий сторонник государя. Этот драгун в желтой шинели, кажется, хоть и не во всем, относился ко второму стереотипу.

Драгун излучал торжественное величие и всем своим видом являл бодрость лейб — гвардейского духа. Он был некрасив той особой некрасивостью, которая, однако, зачастую производит неотразимое впечатление на женщин. И еще он был опасен. Опасен не меньше волка. Тридцать лет отроду, унтер — офицер, справлял службу в гвардии второй год — это только то, что он сам про себя поведал, с наглой ухмылочкой, а до гвардейской жизни лямку тянул в армейской кавалерии, где — нибудь на Кавказе или в Туркестане, где нередко вспыхивали мятежи и кровавые бекские усобицы…

-Вижу, не робкого вы десятка…

-А чего робеть? Служба есть, служба идет, харчи продаются, радио работает. Живи себе до самой смерти. Я вообще предпочитаю следовать заветам старины, — и лейб — драгун запросто процитировал «заветы»,  — «Держись лучше во всем среднего состояния, которое от многих за наипокойнейшее почитается».

-Не забывайтесь, — зло огрызнулся Геттель.

-Как можно — с?

-Признаться, я удивлен…

-Не ожидали? Вот тебе раз… — усмехнулся лейб — драгун. — Я прошу обратить внимание, что интеллектуалов в варварской России больше, чем во всей Европе, вкупе с Англией.

-Вы вот изображаете из себя нового человека…

-Новый, нового новей.  — улыбчиво подтвердил лейб — драгун. — Кровь другая. Череп новый. Гвардеец Его Величества! Ух ты. А то, что выпиваю, так что? Кто нынче не пьет…Одна сова не пьет, потому что днем спит.

И засмеялся довольный.

-Помилуйте! — воскликнул Геттель. — Необходимо лишь соблюсти предписанные формальности. Необходимо ответить на пару — тройку дежурных вопросов. А подробный разговор под протокол оставим на потом. Это от нас никуда не уйдет. Просто сейчас я предлагаю избежать казенных речей.

-Я к казенным речам привыкший. — спокойно ответил лейб — драгун.

-Сейчас для следствия важна каждая мелочь…

-О, да! Смакование мелочей успокаивает, поэтому столь многие предпочитают размышлять о мелочах — в их частоколе скрывается то, о чем думать не хочется.

-Я вам не философствовать предлагаю, милейший. — Геттель почувствовал, как виски сжимает нарастающая боль — к вечеру разболится голова. Он не мог понять, откуда шла боль и когда она возникла.  Наверное от постоянных сомнений, от каких — то мелких неувязок, от безотчетной тревоги, от страха, от раздвоенности, из — за пустяков, на которые сейчас не следовало даже обращать внимания.

-Я и не собирался с вами философствовать. А вот вы меня допрашивать собрались, между прочим…

-Ну, хорошо, хорошо, но давайте все же побеседуем…Извечная наша бюрократия: мне просто нужно отметить, что я со всеми поговорил. И еще… Вы поймите, ведь каждая мелочь может оказаться важнейшим фактом в деле расследования происшествия. А вы, мягко говоря, не вполне трезвы.

-Ну, выпили по рюмке вермута. За это, слава богу, не сажают в каталажку.

-У здешней полиции и без вас хватает забот…

-У вас никаких фактов нет, а вы про особые поете. — похоже, лейб — драгун открыто и нагло ухмылялся.

-Я настоятельно прошу…

-Да что вы мне тут ватрушку жуете? Я уже сказал вам, что…

-Милейший государев воин, в вагоне пригородного поезда час тому назад обнаружен труп неизвестной девушки. Мы опрашиваем всех, кто хоть что — то может нам рассказать и пролить свет на происшедшее. Нам надобно знать — видели ли вы ее, ехали ли вы с ней, видели ли вы кого — нибудь?

-Мы, русские, ленивы и нелюбопытны, еще Пушкин по этому поводу жаловался. — беззаботно, запьянцовски ответил лейб — драгун. — Потому что по инерции живем. В России вообще одна из бед — это инерция. Велика она. Ее побороть почти невозможно. Она как кадушка с квашней: сунь руку хоть по локоть, после вынь — останется едва заметная ямка, да и та на глазах затянется.

Михаил Францевич, получив от лейб — драгуна очередную ухмылку, не выдержал, гневно сжал кулаки, но тот, не вспылил ответно, не оскорбился, наоборот, спокойно и нагло смотрел Геттелю прямо в глаза:

-От слабости грубите, господин хороший.

-Ваш долг…

-Долг…Мой долг, его долг. И что? Попытаетесь сформировать мою правильную гражданскую позицию?

-Не исключено.

-Хм — м. Ладно, спрашивайте… — лейб — драгун оглядел следователя с ног до головы, краешком губ ухмыльнулся. — Чего уж будем друг друга нервировать? Грех один. Ох, грешные мы, грешные…В Священном писании сказано, что грех притупляет совесть.

================

Бас — профундо (итал. basso profondo — глубокий бас) — очень низкий мужской голос. Бас — профундо — итальянский термин. В России глубокие басы часто используются в церковно — хоровой музыке.

 

не дождавшись «адмиральского часа»* — «Адмиральский час» — устаревшее русское шуточное выражение (фразеологизм), означающее «полдень как время для завтрака или раннего обеда», в том числе с выпивкой. Фразой «адмиральский час наступил» или «…прошёл» могут сообщать о своём желании выпить рюмку водки.

Выражение употребляется с начала XVIII века.

 

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Звенигород. Железнодорожный вокзал.

 

-…Я ее месяц назад встретил. В поезде, в этом же…Кругом скука смертная, тоска. Господи, как скучно жить на этом свете! Вот, знаете, задумаешься в какой — то миг, после того, как вдохнешь глоток чистого света. А потом вдруг отчетливо разглядишь себя, да других вокруг, и такая тоска сожмет сердце, что хоть волком вой! Да разве ж это жизнь? Разве это все и называется жизнью? И вдруг, представьте себе, она. Тот самый глоток сияющего света. Вся в белом, будто невеста. Песня, а не девушка. Сидела, голуба, через две скамейки от меня, смотрела на меня ягненком и глаз не опускала. Так мы друг другу и смотрели в глаза, пока до вокзала не доехали. Очень жалел потом, что не познакомился. И ведь не спешил никуда. Хотя сомнения были, да, были…Да как же без сомнений? Никак. Глядишь — богиня, снова глянул — и вот уже богиня кажется ветреной кокоткой, не вылезающей их чужих постелей. Сомнения и слабости творят изнанку, скажу я вам. Из шлюхи творят богиню и наоборот…Уж мне поверьте…Да…А давеча смотрю, опять она. В поезде. А глаза пуще прежнего невинные. И расстроена была чем — то. Ну что, казалось бы, в ней неясного? Проще пареной репы — вынимай из мешочка фанерки и складывай фигуру мещаночки с какой — нибудь московской окраины. Ан — не выходит почему — то…С нею рядом женщина сидела. Не женщина — баба. Не баба — трактор. Высокая, плотная. В коротковатом пальтишке и в грубом сером платке. Ей бы виолончель таскать под мышкой и стаканами водку пить, вот какая баба…А эта…Ох, какие у нее глаза! И фигура…Шарман…Ну, тут поезд дернулся и стал, я чуть не свалился на пол, а шинель — то новая, и двух дней не проносил. Пока чертыхался, да по матери, — глядь, а девушки той в вагоне уж и нет. Миг, — и исчезла, растворилась. Бывает же такое! И баба — трактор исчезла. Мелькнула на перроне один разок и пропала…

«Страсти по Матвееву».

 

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Звенигород. Железнодорожный вокзал.

 

-Тэк — с… — промолвил устало следователь, отпустив лейб — драгуна. — В деле всплывает еще одна женщина…Баба. Да еще и трактор.

-У французской полиции, говорят, выработалось правило во всяком преступлении «Cherchez la femme!*», ибо женщина в значительном большинстве случаев является той исходной точкой, откуда исходят нити зла. — сказал надзиратель железнодорожной сыскной полиции и украдкой бросил взгляд на следователя, мол оцените фразу…

-Установить эту женщину? Это не такая уж простая задача.  — сказал следователь. — Где нам таперича эту пресловутую бабу — трактор искать?

-Да уж… — сыщик покачал головой.

Геттель наморщил лоб и фальшиво продекламировал — пропел:

А наутро резвые олени

Увезут в неведомую даль,

Уезжала ты одна по Лене,

Увозила радость и печаль.

-А фотоэлементы на что? — вскинулся тотчас надзиратель железнодорожной полиции. — Точно! И как я сразу — то не догадался?!

-Какие фотоэлементы?

-Здесь, на вокзале, установлена новейшая система.  — сказал агент. — Совсем недавно. В порядке испытаний. Северо — американский патент. Завод Смитли из Милуоки делает, кажется… У американцев на конвейерах производят шасси для автомобилей, при почти полном отсутствии рабочих, между прочим. Да — с…

-Что вы говорите? Интересно…

-Фотоэлементы, я читал, в Европе и в Америке уже повсеместно устанавливают для всяких нужд, например, для автоматического подсчета автомобилей, проходящих через улицу, мост, туннель. — сказал надзиратель железнодорожной сыскной полиции. — Они охраняют вход в туннель, дирижируют движением, обнаруживают в туннелях присутствие излишнего газа и дыма и, когда нужно, включают вентиляторы. В Париже фотоэлементы открывают двери, пускают в ход движущиеся лестницы метро. Мы пока отстаем от Европы. Но тут, на вокзале, все же установили. Как — никак  царева резиденция неподалеку, особый контроль и все такое прочее…Здешние фотоэлементы автоматически фотографируют пассажиров на выходе с перрона и на входе в вокзал.

-Эвона как!  — следователь покачал головой. — Не знал. Это идея. Отличная идея! Надо немедля послать и пленки изъять для проявки. А после — предъявить для опознания. Ну — ка, верните гусара!

-Не гусара, драгуна…

-Хрен с ним, пускай драгуна! Верните!

-Я еще читал, что фотоэлементы могут сортировать фрукты, различать цвета, управлять сложными машинами, в частности, автоматически производить машинный набор текста с листа, отпечатанного на простой пишущей машинке. — словоохотливо пояснял сыщик. — Техники говорят, что фотоэлементы заменяют глаза, а их релэ — рабочие руки.

-Сколько времени понадобится для проявки пленок?

-Сколько бумаги уйдет на проявку? — с сомнением покачал головой сыщик.

-Ладно уж вам блажить. Давайте лучше порассуждаем. — сказал Геттель задумчиво.

==============================

«Cherchez la femme!»* (франц.) — французское выражение, которое буквально означает «ищите женщину».

 

 

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Звенигород. Городская больница.

 

…От тела на прозекторском столе пахло дешевой галантереей и, неожиданно, чистыми волосами. На лице трупа — девушки лет девятнадцати, застыло сосредоточенное выражение.

Прозекторское отделение больницы располагалось в старинном здании, выстроенном еще в середине прошлого века. Некогда оно было странно — приимным домом и хранило величавую и сдержанную монументальность: коридоры были длинными и гулкими, потолки — недосягаемыми.

В анатомической, насыщенной ароматом карболки и формалина,  было светло и просторно. Судебный следователь невольно сощурился — в глаза ударил резко свет дневных ламп, ослепительно — яркий и холодный…Возле оконца, за приставным столиком, хорошенькая молодая женщина с безучастным видом печатала на «ремингтоне».

-Вы, Михаил Францевич, сегодня выглядите на сто рублей. — пошутил прозектор*, обращаясь к наодеколоненному участковому судебному следователю, застывшему в двух шагах от прозекторского стола, и безучастно втянул носом воздух. От следователя приятно пахло одеколоном марки «Соваж».

Карие, с приметной горячинкой, глаза следователя на мгновение метнулись в сторону легкого женского платья с глубоким вырезом, отороченным каймой дорогих брюссельских кружев. Печатавшая на машинке женщина подняла глаза. В ее взгляде была только легкая задумчивость, от которой над правой бровью, у самой переносицы, появилась нежная ямочка. Следователь потер выбритый подбородок, и женщина улыбнулась, обнажив на мгновение зубы, слишком крупные, поднялась с места, представив на обозрение хрупкую фигурку и тонкие ноги, привычным движением одернула платье.

-В чем причина такой веселости?

Наодеколоненный следователь неопределенно хмыкнул, равнодушно глянул на патологоанатома: он уже давно знал его и научился безошибочно определять состояние: всегда глаза выдавали. Известно было, что для прозектора в жизни не было большей радости, чем видеть свою жену, смотреть, как она управляется с домашними делами, а когда, вернувшись  домой позже обычного, заставал ее в постели — румяную, разогретую, с рыжими распущенными на белоснежной подушке волосами, он просто возносился на небеса. Кобелиный восторг читался на его лице даже сейчас, в прозекторской.

-Ошибаетесь вы про веселость. Веселого мало. — следователь кивнул на мертвое тело девушки, лежавшее на прозекторском столе, в чулках и в коротенькой грязноватой ночной рубашке, из — под которой проглядывали соски крохотных девичьих грудей.

-Вот, еще одна жертва будущей революции. — сказал прозектор равнодушно. — Все захотели поиграть в революцию, не так ли? Кажется, это сейчас модно у просвещенных особ и даже дамам либеральные слова головы нынче кружат. А иным — до смерти. Вы знаете, что в конце прошлого века к экстремистам все более охотно стали примыкать женщины? Вера Витальевна, запишите в акте судмедэкспертизы — «грудные железы развиты недостаточно хорошо»…

-Почему вы решили, что женщина, лежащая на столе, непременно экстремистка?  — спросил следователь, продолжая разглядывать маленькие, скромные груди мертвой девушки.

Прозектор осторожно кашлянул и, вздрогнув, следователь переключил свое внимание на одежду и вещи, найденные у мертвой.

-А что, с половинкой вкладыша от папиросной коробки она по — вашему сильно смахивает на примерную домохозяйку? — усмехнулся прозектор.

-Бывает и конь о четырех ногах спотыкается. — возразил судебный следователь.

-Намекаете, что и я ошибаюсь? Что ж, давайте будем исходить из этой народной мудрости. — покладисто ответил прозектор. — Но не думаю, что сможете мне сейчас доказать, будто человеческой природе свойственны минутные заблуждения. Тут впору утверждать обратное, не будем с вами кривить душой и полагать случившееся с этой девушкой совершенно случайным фактом. Оно далеко не случайно, да — с…Надеюсь мы с вами поймем друг друга. Культурные и образованные люди всегда говорят на одном языке. Так вот, об экстремистках…В основном это были представительницы высшего и среднего класса. Не только в России, такова была общая тенденция, в Европе тоже…

-Отчего? — безо всякого интереса в голосе отозвался следователь.

-Стремление к самоутверждению. Эмансипе, как говорят французы. Женщинам все труднее было оставаться дома, доступ к высшему образованию был не то, чтобы доступен, но несколько ограничен. Да и в политической жизни мест для них было мало, не у всех имелись возможности реализовать свой интеллектуальный потенциал. Все это приводило женщин в ряды радикалов, где среди соратников — мужчин они встречали большее уважение, чем в любых традиционных и законопослушных слоях общества. Таким образом, женщинам предоставлялись широкие возможности самоутверждения путем участия в подпольных организациях и сопряженных с опасностью действиях. К тому же, не забудьте также и о русском парадоксе. —  глуховатый, хорошо отрепетированный баритон патологоанатома невольно успокаивал.

-Что за парадокс? — следователь вскинул голову, и глаза его ожидающе застыли на лице прозектора, явно поощряя к откровенности.

-Женщины были готовы жертвовать собой ради своих убеждений, как бы проецируя православный идеал женщины — мученицы. На более чем светскую область — в сферу политического радикализма. — пояснил прозектор.

-А как быть в таком случае с еврейками? — спросил следователь и хорошо выбритые щеки его взялись неровными пятнами. — Чуть не половина революционерок —  еврейки.

-Их готовность к терроризму можно частично объяснить тем, что приходя к радикалам, они порывают со своими семьями и культурными традициями на более глубоком уровне, чем мужчины. — ответил прозектор, мягко и вкрадчиво улыбаясь: вкрадчивая улыбка не шла к породистому, исполненному достоинства лицу, и это противоречие отчего — то отчетливо заметил судебный  следователь. — Вступая в революционно — радикалистские движения, еврейская девушка не только отрекалась от политических взглядов своих родителей, но и отвергала одну из фундаментальных основ еврейского общества — предписываемую ей традицией роль матери семейства.

-Разодета, но не шибко. С достатком барышня. — задумчиво произнес следователь, ощупывая одежду девицы.

-Отчего так думаете?

-Сапоги…

-Сапоги?

-Растоптанные сапоги заграничного, итальянского кроя, с ремешками и вырезами на голенищах. — пояснил участковый следователь. — Общеизвестно, что итальянцы шьют разную обувь и у тамошних мануфактур, где тачают малыми партиями, вручную, есть свои секреты и свои патенты на пошив. В одном месте, к примеру, никогда не склеивают подошву — только сшивают каждый ее слой вручную, в пятьсот стежков. В другом месте используют кожу экзотических животных, древесину, солому. На изготовление одной пары может уйти до полутора месяцев, но в результате — красота, удобство, качество.

-А копеечное нижнее белье на убитой вы как объясните? — спросил прозектор. — А впрочем, когда узнаем об обстоятельствах ее смерти, все станет понятно.

-Запишем в загадки пока. — сказал следователь.

-Кстати, вы позволите высказать свое наблюдение? — спросила вдруг хорошенькая женщина, Вера Витальевна, оторвавшись от «ремингтона».

-Кстати и монах пляшет. — поощрительно улыбнулся следователь. — Прошу покорнейше…

-У нее прекрасные руки.

-Что?

-Руки искусно обработаны маникюром из недешевых. — добавила тоном восхищения Вера Витальевна.

-Эге, а вот есть кое — что… — прозектор запустил руки под ночную рубашку и деловито ощупывал — осматривал девичьи груди.

-Что?

-Под левым соском имеется прокол. Очень тонкий. По — видимому, сделан медицинской иглой. Смерть по всей видимости могла наступить в результате этого прокола. На месте проникающего ранения — узкое отверстие, на палец ниже соска левой груди, — незначительное кровоизлияние. Думаю, что налицо отравление.

-Какой яд? — быстро спросил следователь.

-Вероятно не мышьяк, Михаил Францевич. Может быть атропин, зрачки как будто расширены…Или сантонин. Это выяснит исследование желудка. Очень важен химический анализ.

-Антропин? — переспросил следователь. — Какова смертельная доза для человека?

-Летальная доза для человека составляет примерно полграмма. На языке юристов, вероятно, это можно было бы выразить так: улики дают основания для серьезного подозрения.

-Дайте скальпель. — попросил вдруг следователь, держа в руках юбку убитой.

Он сноровисто взрезал нижний шов на юбке и аккуратно, едва касаясь указательным и большим пальцами правой руки, вытянул на свет божий кусочек, размером не больше почтовой марки, плотноватой бумаги.

-Шелковка*. — пробормотал он, ни к кому не обращаясь, полуприкрыл глаза, скрывая замешательство, и убрал листик бумаги в карман.

-Что и требовалось доказать. — прозектор развел руками и торжествующе улыбнулся.

-Обстановка такова: имеется серьезное подозрение, что совершено обстоятельно подготовленное убийство — одним или несколькими лицами. — сказал Геттель.

-Дело за малым — найти преступника или преступников. Я правильно понимаю?

Следователь взял в руки портсигар.

-Настоящий Артикль де Пари*. — ввернул прозектор.

-Ни одной папироски не скурила. — удивился следователь, разглядывая так и эдак портсигар. — Странно…Берегла, выходит, папиросочки. А почему берегла? Есть вопрос. Может некурящая?

-Некурящий человек папиросы таскать не станет. А она курящая. Пальцы на руках зажелтевшие. Курила много и часто. — сказал прозектор.

-Кстати, к вам зайдет один молодой человек. — сказал, словно спохватившись, следователь. — Очень вам его рекомендую. Он студент. Медик, кончает последний курс. Много выше среднего уровня, но главное —  жаждет реальной работы. Я ему дам записочку к вам, он меня об этом просил.

Прозектор равнодушно пожал плечами. Он тоже прекрасно знал Михаила Францевича Геттеля — и как человека, немного упрямого, и как следователя, однажды умудрившегося протокол осмотра места происшествия составить феноменально, сформулировав бесподобно: «Обнаружен был труп мужчины средних лет со множественными поражениями. Одна рана величиной с гривенник, другая с пятиалтынный, а всего ран на рубль двадцать» — протокол рвали с руками, все желали сделать копии, но начальство, отсмеявшись, хохму развивать не пожелало.

-Что — то у меня жуткие предчувствия. — пожаловался следователь. — Я не спал этой ночью, будто чувствовал.

-Неприятности?

-Да нет, — ответил Геттель разочарованно. — У меня хандра.

-У вас всегда хандра, — язвительно заметил прозектор. — Я вас другим и не видел.

-Вы правы. — признал Михаил Францевич. — И ей есть откуда взяться.

-Пусть вас не волнует этих глупостей. — проворчал, совершенно по — южнорусски, прозектор. — Обратитесь к врачу. В наши дни врачи умеют лечить депрессию. Используйте модитен.

-Что это?

-Очень эффективный медикамент, действующий на центры высшей нервной деятельности. В Москве есть.

-За подсказку благодарю.  — вздохнул следователь. — В Москву придется ехать. Надо покопаться, сделать запросы в центральный архив и в центральную картотеку. Возможно, были похожие случаи убийства. А так пока нет никаких зацепок.

-Будете в Москве, пойдите в аптеку Ферейна, на Никольской. Там модитен есть.

-Удивительно, как вы спокойны. Перед вами лежит тело мертвой девушки, а вы так спокойны и даже. Я бы сказал…несколько развязны.

-Я на это вот что скажу: всякая деятельность мало-помалу вырабатывает в человеке привычку к таким явлениям, которые в обыкновенной жизни вызывают волнения и даже отвращение. — ответил прозектор с усмешечкой. — С товарищами прокурора и судебными следователями, со студентами первых курсов медицинского факультета случаются чуть не обмороки, когда они присутствуют впервые на вскрытиях. Для судебного врача такие вскрытия настолько обыкновенны, что не производят никакого впечатления.

-Ладно, доктор, приступайте. — сказал следователь и глянул на изящные колени убитой, обтянутые недешевыми, сильно испачканными и местами порванными, шелковыми чулками. — Сколько времени понадобится для полного патологоанатомического исследования?

-Вы будете присутствовать? — ровно и теперь уже совершенно бесстрастно, поинтересовался патологоанатом, под мерный стук пишущей машинки деловито раскладывая инструменты: дуговую ножовку, металлический молоток с загнутой на конце ручкой, малые ампутационные ножи и прочее…

-Что там у вас по плану? — спросил следователь.

Стук пишущей «ремингтона» обвивал голову горячей усталостью. Мысли следователя копошились, словно воробьи — разбегались, вспархивали внезапно, торопились. Голова болела и нельзя было понять сразу, что больше мучило, — боль или усталость.

-Хм — м, по плану…Сначала окончательно разоблачить тело, в смысле, избавить от одежды…Далее…Судебно — медицинское исследование в полном формате предполагает снятие с трупа одежды, наружный осмотр и вскрытие трех полостей: черепно — мозговой, грудной и брюшной. Помимо этого неизменно проводится исследование полости рта, области шеи, мышц и костей. При наружном осмотре тело умершей переворачивают на спину и живот, определяют степень окоченения и объем движений верхних и нижних конечностей в плечевых, локтевых, тазобедренных и коленных суставах…

-Увольте от подробностей. — следователь дернул бровью, поморщился и посмотрел в окно. Рассвет уже опалял окна, ночные тени отступали в углы, тишина таилась за дверью. — Пожалуй, подожду снаружи…Когда будет готов протокол патологоанатомического вскрытия?

-Чуть позже.

-Сообщите, как будет готово.

-Вера Витальевна, добавьте в акте: «Трупные пятна фиолетового цвета, окоченение сохранено во всех группах мышц…»,  — сказал прозектор и добавил задумчиво. — Странно, отчего у нее такие чистые волосы?

«Страсти по Матвееву».

=======================

Прозектор (в буквальном смысле производящий вскрытие или  упражняющий учащихся в производстве их) — prosector (лат.- рассекатель) — так называлось еще в средние века лицо, производящее вскрытие или расчленение тел умерших. В более позднее время под прозектором стали подразумевать специалистов, главным образом врачей, непосредственно руководящих вскрытием тел животных или человека независимо от цели, при этом преследуемой; ученая должность,  соответствующая ассистентству, при кафедрах, связанных с изучением  анатомии, хирургии, гистологии, зоологии и др., При больших больницах  полагаются по штату прозекторы для вскрытия трупов с целью проверки  прижизненного диагноза и для производства гистологических исследований.

 

Шелковка* —  весьма тонкая крепкая бумага, которую можно свернуть, и вложить в чрезвычайно маленькое отверстие. Используется для передачи письменного, или так называемого физического секретного сообщения.

 

Настоящий Артикль де Пари* — составляющие славу французской, по преимуществу, кустарной промышленности предметы потребления,  для производства которых требуется особый художественный вкус и изобретательность: тончайшие ювелирные изделия, игрушки, безделушки, кружева, вышивки, зонтики, поделки из металла, дерева, кожи и т.д.

 

 

 

Подписаться
Уведомить о
13 Комментариев
Старые
Новые Популярные
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Альтернативная История
Logo
Register New Account
Reset Password
Compare items
  • Total (0)
Compare