10
2

Глава вторая.

Сюртуки и мундиры.

 

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Звенигород. Улица Московская. Ресторан «Купчий двор».

 

Александр Петрович Воробьев обедал с приятелями и с любовницей своей, Марией Гордеевной Белыницкой, в «Купчем дворе», на Московской улице.

Обедали на втором этаже, где стояли для карточной игры зеленые столы, брызгала музыка волнующе, как запах духов, где проходили, благодаря зеркалам, в два раза чаще и картиннее, будоражащие женщины…Бархат, шорох, лоск…Цыгане, под жалобы гитары, твердили неуклонно свое — «любовь прошла», «буран будет», и кое — где за соседними столиками восторженно им подпевали.

Обед, начавшись вполне благопристойно, тянулся бесконечно, он грозил затянуться до сумерек. Яйца в винном желе, устрицы, телячье жаркое, рис  с томатным соусом, сыр, вино, взбитые сливки с шоколадом и кофе с бенедиктином. Вполне по — французски.

Страсти по Матвееву -2.

Александр Петрович Воробьев, сын московского профессора и общественного деятеля, бывший военный юрист, несколько лет прослуживший в канцелярии, после в пятом отделении Военного — Судебного ведомства*, а ныне исполнявший должность прокурора, плотный коренастый крепыш пятидесяти двух лет, с обезображенным открытым лицом честного человека, с беспокойным умным глазом (давным — давно, во время пустяшных студенческих беспорядков в Дерпте, серной кислотой Воробьеву, молодому «малиновому»*, выжгло левый глаз и всю половину лица; опасались и за второй глаз, по симпатической симметрии, но ему сделали пластическую операцию, извлекли сваренный серой глаз, подогнали голландский протез), после тяжелой жратвы (moules*, мясо) с несколькими литрами красного ординера, много и шумно шутил. Дошло до того, что он извлек свой искусственный глаз и, показав приятелям, зачем — то захотел опустить его в вино, но остановился. Мужчины, устав солидно, торжественно, игриво, лукаво, влюбленно, благодарно следить за каждым выкрутасом Воробьева, предупреждая его желания, — ухаживая, наливая, угощая, расстегнув жилеты, разомлевшие, преданно хлопали палача — комиссионера по плечу, сдували крошки и пылинки, обнимали потными руками. Собравшиеся в «Купчем дворе» приятели веселились одинаково превосходно.

Воробьев, лукаво поглядывая на Марию Гордеевну (дама была ничего, вполне в его вкусе, с прямыми точеными плечиками, тонкая, с трогательно торчавшей маленькой грудью, и несколько портившей ее жестковатой складочкой у губ, — «такие бабы вкуснее всякого шоколада!»), сообщил о своем родственнике, умершем недавно: его наследники поссорились из — за альбома порнографических карточек, который  он сам и подарил старику. Подстрекаемый восхищенными взглядами, улыбками, возгласами, Воробьев все больше втягиваясь и уступая, пошел красно расписывать, темы становились все более игривыми. Мария Гордеевна, знавшая наизусть целые главы из «Любовника леди Чаттерлей», запунцовевшая, вся подалась вперед, настороженно — предостерегающе. Но Воробьев — красный, потный, успокоительно кивал ей головой, укоризненно пожимал плечами, давая понять, что где полагается, — смолкнет: не такой он человек. И действительно, Александр Петрович умело, круто, над самой «клубничкой», с края, как говорится, на самом карнизе, останавливаться, поворачивал, обходил: этой ловкостью вызывая общее одобрение, ликование приятелей и благодарность в потупленном взоре любовницы…

Гости солидно, торжественно, игриво, лукаво, влюбленно, благодарно следя за каждым  поползновением Марии Гордеевны, предупреждали ее желания, — ухаживая, наливая, угощая.

Страсти по Матвееву -2.

Приятели визгливо хохотали, разгоряченные выпитым вином дурашливо, по — мальчишески, норовили ткнуть пальцами в искусственный глаз. Воробьев тотчас рассказал анекдот: к богатому жестокосердому еврею приходить бедняк за пятью рублями — крайняя нужда. Богатый решил: «если ты отгадаешь, какой у меня глаз искусственный, я дам три рубля». Бедняк не задумываясь показал: «вот этот, левый». Богатый поразился. А тот объяснил: «Когда я говорил о своем, то в правом глазе — ничего; а в левом я заметил какой — то огонек милосердия и сочувствия».

Воробьев был человек неглупый, но имел недостаток: любил похвастать и рассказать какую-нибудь ерунду или небылицу.

-Один еврей, в Дерпте еще, рассказывал презабавный случай…Идет он по улице. Безлюдье. Пять утра. А принял изрядно. Дошел он до скверика. Сел он на скамеечку. Ну, на воздухе, как водится, развезло. Слышит, на соседней скамейке разговор троих, по виду из мастеровых: «Пьяный. Еврей. Вот и евреи пьют». Он встает, решительно так к ним подходит и говорит: «Нет, евреи не пьют. Но у меня мама русская, она все дело испортила». Один из мастеровых натурально ему в морду сунул и говорит: «Мерзавец», говорит… Смешно, правда? А вот еще…Про «Полярный дом» слышали? — Александр Петрович взялся за очередную байку. — Один московский полусумасшедший миллионщик, из этих, из новых, заказал себе проэкт дома. Этот дом был запроектирован так, что по фасаду у него были расположены во множестве эдакие фрески моржей, белых медведей и аэропланов. И, говорят, все это было сделано на фоне северного сияния, причем моржи и медведи в особых позах смотрели на летящие на них аэропланы. Каково?

-Это позор! — приятели изнемогали от хохота…

Александр Петрович, сыто оглядывая хохочущих приятелей, закурил сигару. Обед был почти кончен, но в ресторации, на первом этаже, начались танцы (новомодная штучка, американская, дансинг) и Мария Гордеевна  предложила потанцевать. Допив кофе и докурив сигару, Александр Петрович тяжело поднялся и прошел с дамой на первый этаж.

Танцевали недолго. Воробьев морщился, всем своим видом демонстрируя нелюбовь к американским новшествам. Мария Гордеевна также не проявляла особой прыти, танцевала вяло, что — то лениво нашептывала грузному кавалеру. Минут через пять вернулись к столу и компания стала сворачиваться — обед был наконец закончен. Тут Воробьева позвали к телефонному аппарату. Он прошел к телефону. Красный ковер лестницы мягко проваливался под его ногами, швейцар, открывая дверь, поклонился и раскололся надвое.

Звонил участковый следователь Михаил Францевич Геттель, хотел посоветоваться. Воробьев был громогласен:

-И что вы от меня хотите в данный момент, Михаил Францевич? Не пойму я вас что — то. Ах, так вот? Да уж…

Выслушав, что ему сказали в трубку, он бросил в зал ресторации ленивый взгляд и громко, вызывающе, произнес:

-Коль так, как вы говорите, извольте, пошепчемся. И сразу уж решим тогда, что да как. Соблаговолите записать адрес. А впрочем, зачем адрес? Возьмите таксомотор, ресторан «Купчий двор». Приезжайте прямо сейчас.

Марии Гордеевне Воробьев вызвал таксомотор и галантно проводил до автомобиля, старенького «фиата», водитель которого был не прочь пофилософствовать о пользе «фиатов» для Звенигорода, — мол, сразу понимаешь, что живешь в маленьком городе…Воробьев хмуро глянул на водителя одним своим глазом. Было начало шестого. Сумерки быстро сгустились, кругом была непроглядная темень. Длинные тени от здания ресторации ложились на покатую, покрытую снегом лужайку.

Воробьев на глазах друзей исцеломкал ручку прекрасной дамы. Сам он вернулся в «Купчий дом», хрястнул рюмку водки и не торопясь, принялся за десерт.

 

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Звенигород. Улица Московская. Ресторан «Купчий двор».

 

Когда в ресторацию вошел Геттель, приятели Воробьева уже разошлись. С напряженным интересом смотрел он на следователя Геттеля, когда тот, еле волоча ноги, с незатянутым узлом галстука, вошел в ресторацию и плюхнулся в кресло напротив Александра Петровича.

-Добро пожаловать в логово. — сказал Воробьев. — Коньяку желаете?

-Благодарю, но от коньяку откажусь.

-И я принял в обед уже достаточно. А водки? Анисовой?

Он налил, один стаканчик передал Геттелю и, подняв второй, произнес:

-За нас всех.

Воробьев придирчиво проследил за тем, как Геттель высосал анисовую.

-Решили нарушить мой покой?

-Покой — это смерть. — грустно возразил Геттель.

-Не всегда. Покой — это источник творчества. Разве на улице смерть?

-Кажущийся покой.

-Относительный. Вы живете созерцательной жизнью. Созерцаете прошлое. Его ошибки и радости.

-Не знал, что вы поэт, Александр Петрович. Или увлекающаяся натура. Ну, хорошо. Александр Петрович, поговорим о деле.

-Давайте рассуждать. — произнес Воробьев, отставляя от себя десерт.

Он достал коробку папирос, поделился с Геттелем, и закурил.

-Давайте.  — покладисто сказал Геттель.

-Итак, две женщины едут в поезде. В одном вагоне. Едут рядом. Так? Так. Допустим, они были знакомы. Допустим, во время пути они даже могли о чем — то разговаривать. И вот конец пути, вокзал…Вдруг…Сильный, хладнокровный удар медицинским шприцом, заполненным атропином. Точно в сердце. Так?

-Так.

-Умысел, стало быть, налицо?

-Полагаю, что да.

-Между прочим, дело это, как я понимаю, должен взять сыск, подлинные профессионалы, мастера сыска, и работу они должны вести энергично, ибо преступление получается из разряда серьезных.

-Исключительно серьезное.

-Я тоже так думаю.

-Женщина была одна. — сказал Геттель. — Я имею в виду ту, которая подозревается в совершении преступления. Приметы ее есть. Завтра, вероятно, будет и фотографическая карточка, правда плохого качества: лица почти не видно будет.

-Теперь нужны версии. По которым можно работать. Вот одна — железная дорога. Откуда ехала убитая, где села. Но этого мало. Надо искать глубже, нужны какие — то ниточки для поиска.

-Свидетели есть. Фото есть.

-Нужны версии. — покачал головой Александр Петрович. — Нужны линии поиска.

-Есть кое — какие наметки.

-Ну, поделитесь…

-Я вот о чем думаю. Примерно точно известно время, когда подозреваемая в убийстве женщина вышла из вагона. Через пять — семь минут она вышла на привокзальную площадь и села в машину…

-В машину? Ее ожидала машина?

-Да.

-Машина — это хорошо. Это просто замечательно. Автомобиль ждал ее у вокзала. И все дела. И подали машину, стало быть, к определенному часу. За рулем сидел шоффер. Его могли видеть, могли заметить, могли подходить и просить прикурить. Или он сам мог выходить. И у машины или в машине они встретились: убийца и шоффер.

Страсти по Матвееву -2.

Следователь Геттель с интересом слушал Александра Петровича.

-Улавливаете, к чему веду?

-Шоффера могли видеть, машину рассмотреть или запомнить. — уверенно сказал Геттель.

-Именно. — энергично кивнул головой Воробьев.

-Надо этот путь тоже проехать. — задумчиво сказал Геттель. — Угадать путь и посмотреть вокруг.

-Вы, Михаил Францевич, радуете меня. На лету ловите.

-Хочу психологических этюдов для полноты картины совершенного.

-Браво!

-Вдруг, да действительно, она где — то наследила?  — спросил, размышляя вслух, Геттель. — Не с прогулки же ехала. Сначала человека убила. Должна бояться, нервничать, и черт ее знает, что могла в таком нервном состоянии сделать. Ведь аховое состояние было, не всякая психика выдержит.

-Психологические этюды, дело, конечно, хорошее. Однако, скажу вам, что убийца ваша — крайне хладнокровная и уверенная в себе особа. На это указывает способ убийства и то, как был нанесен удар. Вы сказали, в сердце удар?

-Да.

-Вот. Удар точный, сильный, уверенный, молниеносный. Никто, по всей видимости, и не заметил ничего.  Дальше: вряд ли она наследила на пути отхода. Но улов возможен. Возможен улов. Вполне. Следует искать автомобиль, на котором подозреваемая уехала.

-Эх, знать бы мотив… — вздохнул Геттель.

-Мотив — политический. — убежденно сказал Воробьев.

-Ага, и дело, стало быть, теперь кажется вам насквозь политическим?

-Абсолютно так. — кивнул Воробьев. — Что это за листки такие при девице были найдены?

-Листок из тоненького блокнота, на котором можно писать заостренными палочками. — сказал Геттель.

-Секретный блокнот? Слышал.

-К верхнему краю гладкой деревянной дощечки прикреплена прозрачная пленка и на ней четко проступали оттиснутые черные буквы. Стоит приподнять такой прозрачный листок, как все написанное исчезает. В данном случае на листке писали обычной ручкой, потому записи остались. Но читаются плохо.

-Блокнот с «секретом». Это уже теплее. — констатировал Воробьев. — Люблю конкретность. Так, еще вы говорите, что  шелковка изъята?

-Да. Была зашита в юбке убитой.

-Любопытно. Крайне любопытно. Сведения верные?

-Абсолютно.

-Значит, что — то политическое было, к бабке не ходи. И шелковка, и блокнотик секретный. Ежели копнуть, далеко запахнет, и в столице, и в Кремле. И у нас под носом. Московских сыщиков привлекут, те за дело возьмутся рьяно. В Москве не пожелают терпеть.

-Да, все на это указывает…

-Лучше скажите прямо: никаких нитей у следствия пока нет, одни потемки. — сказал Александр Петрович. — Кто убил — не знаете, за что убили — не знаете, когда убили — и этого не знаете. Примерно только сие известно. Не выходит это дело пока, Михаил Францевич. И все тут.

-Будем работать.

-Утром вы получите медицинское заключение по результатам вскрытия и обследования трупа, так?

-Так.

-Ну, и получайте. От вас потребуется представить план мероприятий по делу. Сделаете это завтра. На данный момент, особенно после медицинского заключения о причинах смерти, главной и единственной пока задачей остается установление личности убитой. Девицу дактилоскопировали?

-Да.

-Сведения отправьте в центральную картотеку. Пошлите запрос в центральный архив сыскной полиции и в Департамент Государственной Охраны. Надеюсь, там люди добросовестные, ответят без промедления и проволочек. Не проявят небрежности, излишней самоуверенности и ненужной торопливости. Если при этом рассчитывать, что расследование в ближайшие дни даст хотя бы минимальный результат, то можно надеяться, что следственные мероприятия явно приведут к реальным доказательствам. И для вас, Михаил Францевич, и для меня самым главным должно быть то, чтобы все шло по плану. Я тогда чувствую себя в своей тарелке.

Геттель, слушая Александра Петровича, задумчиво барабанил пальцами по столу.

-М — да, ну и девка… — покачал головой Воробьев, не то осуждающе, не то восхищенно.

-Вы про кого?

-Про убийцу вашу. Любовь с такой крутить, конечно, одно удовольствие. Аж до дрожи проберет. Но жениться ни в коем случае нельзя, даже под дулом револьвера… Ладно, Михаил Францевич, есть предложение…

-Какое? — встрепенулся Геттель.

-Налить еще по маленькой на «посошок». И по домам.

==============================

прослуживший в канцелярии, а после в пятом отделении Военного — Судебного ведомства* — В Главном Военно — Судебном управлении  были сосредоточены распорядительная часть всего Военно — судебного ведомства и все производство по делам, подведомственным Главному военному суду. Оно состояло из пяти отделений, которые ведали: 1 — е отделение – военно — судебным законодательством; 2 — е отделение — судоустройством и военно — судным делопроизводством; 3 — е отделение — пересмотром приговоров военных судов; 4 — е отделение — рассмотрением жалоб и ходатайств частных лиц, военной и гражданской администрации; 5 — е отделение — политическими и крупными уголовными делами. Важным подразделением центрального аппарата Военно — Судебного ведомства также являлась канцелярия.

 

молодому «малиновому»* — Военно — судебное ведомство в армейских кругах называли «малиновым» по цвету кантов и лампасов на погонах, фуражках, мундирах, брюках и других предметах военной формы одежды.

 

moules (фр.) — моллюски.

 

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Царское Село.

 

…Особняк министра Государева Двора затаился в небольшом тупичке. С одной стороны его полностью скрывал красавец — дом в три этажа, с другой — радиобашня Царскосельской радиостанции, стройная, хотя и немного тяжеловатая. Старые голые деревья прижимались стволами и ветками друг к другу и к небольшому строению, скрывая его окончательно от любопытствующих взоров. Чугунная ограда вокруг завершала дело.

Страсти по Матвееву -2.

Небольшой домик, построенный в самом конце сада. Все окна были закрыты ставнями. Прямо за калиткой начиналась узенькая аллея, тянувшаяся до террасы. Сама терраса была застекленной. Когда генерал Матвеев, в дорогой шубе с бобровым воротником и пышной меховой шапке, три раза постучал в неказистую дверь, она отворилась, и он вошел на террасу. Открывшая дверь полная низкорослая женщина отступила в тень.

На террасе было тепло. В плетеном кресле сидел министр Государева двора, Виктор Алексеевич Игнатьев, второе кресло пустовало. Министр, старик в великолепной твидовой паре с первоклассными брюками из «Мюр и Мерилиза», обрюзгший, с мешками под глазами, усталый в движениях, смотрел в окно, курил папиросу, теребя мундштук, рассеянно стряхивая пепел прямо на пол. Рядом с плетеными креслами стоял низкий, круглый столик. На нем лежали несколько свежих газет, русских и английских, стояли пепельница и мраморное пресс — папье, а в карандашной подставке из хризолита торчали несколько простеньких, ученических, перьевых ручек и разноцветных карандашей. За окнами хмуро раскачивались под ветром громадные сосны и ели. Небольшая терраса была окутана плотным табачным дымом.

Игнатьев, не отрывая взгляда от окна, щелкнул крышкой портсигара и молча предложил Матвееву, одновременно пододвигая к себе низкий круглый столик и сбрасывая газеты прямо на пол. По тому простому подчеркнутому равнодушию приема, Дворцовый комендант понял, что разговор предстоит серьезный и возможно, долгий. Матвеев молча опустился в кресло и закурил.

Министр позвонил в колокольчик. Молчаливая низкорослая женщина, ни дать ни взять,  мадемуазель Агнис*, внесла на террасу поднос с маленьким кофейничком, уршельскими зелеными стаканчиками*, бутербродами с сыром и колбасой, икрой, осетриной, тонкими ломтиками лимона, маслинами, нежинскими маринованными огурчиками. Кинула скатертку на столик. Мигом поставила стаканчики, бутылку французского коньяка.

-Недурно. — сказал Матвеев, проводив женщину плотоядным хищническим взглядом (наверняка, годы отняли всю ее молодость, красоту и энергию, которые некогда поражали людей).

-Подкрепимся слегка? — скрипуче спросил министр.

-Ваше здоровье.

Они отхлебнули по глотку и одновременно поставили стаканчики.

-Я два часа назад был у государя. — скрипуче сказал Игнатьев.

У Матвеева нехорошо, предостерегающе заныло в груди: такое уже было с ним, в декабре, в Кремле. Тогда был день рождения Дворцового коменданта, и генерал, естественно, рассчитывал на другой прием и в тайне души надеялся получить очередной орден.  Но в Кремле его никто не поздравил с днем рождения, государь даже словом не обмолвился об этом, нем и глух был «Верх».

В «Верху» всегда очень ревностно следили за такими событиями, как дни рождения приближенных к государю. Подобные даты отмечались пышно и очень серьезно. Но тогда, в декабре, не было ни торжественной церемонии, не было ни наград, ни речей, не было ничего. Генерал, конечно, отдавал себе отчет в том, что государь в силу своего возраста и здоровья превращался иногда в капризного и вздорного ребенка. Но все, что произошло в день рождения, не было похожим ни на вздорность, ни на капризность, а представляло скорее всего новый и, вероятно, «холодный» этап в его личных отношениях с государем…

-Я разговаривал с государем. — сказал министр. — Разговор, прямо скажу, был нелицеприятный. Государь в выражениях не стеснялся. А я…Я давно уже не чувствовал себя таким оскорбленным.

-Разговор был обо мне? — спросил упавшим голосом Матвеев.

Министр кивнул…Царь в последние недели не баловал личными аудиенциями и министра Государева двора, впавшего в опалу, но сегодня, именно сегодня, вызвал его во дворец. Удивленный и польщенный, Игнатьев явился на аудиенцию, полагая, что вновь попал в милость. Род Игнатьевых, ведший свое родословие от Федора Бяконта, «выехавшего в Москву» из Черниговщины в стародавние времена, при Данииле Александровиче, близ трона закрепиться прочно долгое время не мог, все время был на вторых ролях. Наконец, несколько лет назад счастье улыбнулось и Игнатьевым — сделал Виктор Алексеевич отличную для служилого человека карьеру, обеспечил хорошие стартовые позиции для себя и своих сыновей, свояченицу выдал замуж за дворцового коменданта генерала Матвеева (хоть и ветреного малого, да к царю вхожего), и стал министром Государева двора, приблизился к государю. Да как приблизился! Мало кто удостаивался высокой и великой чести жить « у государя с бояры», то есть вблизи царских резиденций. Прежний министр, Шереметев, такой чести не имел, а Шереметевы — дальние потомки боярина великого князя Симеона Гордого Андрея Кобылы, всю жизнь на московском военно — политическом олимпе умели удерживаться…

Однако, вместо милости, государь открыл верхний ящик своего письменного стола и молча выложил на письменный стол пухлое досье, собранное на генерала Матвеева.

-Мой ближний человек не может тащить за собой такой хвост. — сказал царь.

Министру показалось, что его взгляд оживился, на какое — то мгновение появилось нечто похожее на улыбку, но это была лишь судорога.

-Матвеев — сукин сын! — процедил царь. — Орден ему, видите ли, на день рождения не дали, никто его не поздравил. В обиды ударился родственничек ваш, Виктор Алексеевич!. Он и так получает под моим и под вашим носом огромные деньги. Ему мало? На что он тратит? На кокоток, на баб?! Дать ему еще денег? К чертовой матери! Вот досье!

Долго еще государь бушевал, и  министр Игнатьев, государев ближний человек, прикусил губу: стало вдруг ясно и понятно, что  генерал Матвеев, Дворцовый комендант, ныне является политическим трупом.  Игнатьеву не хотелось в это верить, но было очевидно, что родственничек потерял остатки благоразумия, погрузился с головой и неизбежно пришел к утрате сознания, что есть ценности, более высокие, чем сиюминутная выгода. Матвеев забыл обо всякой предосторожности, он ушел с пути, проложенного его предками, чтобы пуститься очертя голову по проселочным дорогам, которые тем более опасны, что конец их скрывается во тьме. Матвеев, по разумению министерскому, стал опасен. Он — большая заноза и большая опасность, опасен для государя и для государства. Однако ж, и времена нынче наступают…Эх…

=============

мадемуазель Агнис* — целомудренная, святая.

уршельскими зелеными стаканчиками* — гранёные стаканы Уршельского стекольного завода, емкостью в «кабацкую чарку» (1/10 штофа = 130 мл).

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Царское Село.

 

-…Нерасторопность твоя стала притчей во языцех. — улучив момент, сказал Игнатьев и мягко улыбнулся Матвееву.  — Государь всерьез стал подумывать о замене.

Досье внезапно, как ад, разверзлось под ногами генерала. Матвеев все же сумел изобразить усердное удивление. Понял, почувствовал — закачалось. Человек русский, он хорошо знал отечественную пословицу: «Знай край, не падай!»…

Генерал вспомнил, как на перроне вокзала, сегодня утром с ним разговаривал этот следователь, Геттель. И как он разговаривал. Всего — то участковый следователь, а гонору как у министра юстиции. Неужто и он что — то знал, неужто слухи столь сильно  поползли из государевой резиденции?

-И как государь это выразил? — уныло спросил Матвеев.

-Сказал буквально так: Дворцовый комендант генерал Матвеев некомпетентен. И еще сказал мне: «С такой формулировкой вы могли бы согласиться».

-И ты согласился с такой формулировкой? — генерал Матвеев насупился, словно обиженный гимназист.

-Что мне оставалось делать? — Игнатьев налил себе коньяку и широким глотком опорожнил стаканчик: словно в огромный, с далеким дном сосуд влилась янтарная жидкость. — Признаться, у меня в тот момент еще никогда не было таких тяжелых минут в жизни. Честно тебе скажу, не было.

-Вот и дожил. — тяжело вздохнул Матвеев. — Сколько ж было пережито интриг и заговоров?! Все время я как — то умудрялся лавировать, избегать острые углы, и никто не позволял себе столь грубо и публично шельмовать меня. Что теперь мне делать? Виктор, скажи честно, по — родственному, ведь не чужие люди все — таки, что делать?

-Скажись покудова больным, все дела поручи помощнику, сиди у себя на даче и читай.

-Что читать?

-Что угодно читай. — поморщился Игнатьев. — Надо точно знать, кто под тебя так усиленно копает, кому ты и твои делишки поперек горла встали. Да, да, не удивляйся, генерал. Все об твоих делишках, и бабских утешительных забегах в «Верху» известно. И вот еще что…Давеча на вокзале, что за кви — про — кво* у тебя вышло?

…Выслушав долгий, немного сбивчивый, местами полный недомолвок и ускользаний, рассказ Матвеева, министр Государева двора долго молчал, потом сказал тихим голосом, но с видимым раздражением:

-Не можешь ты без приключений…Да каких приключений! И приключения твои боком выходят не только тебе самому, но и мне…Пойми, подо мною тоже качается. Ходуном  все ходит. У трона кипит все, того и гляди живьем варить начнут в котлах. Как при Иоанне Грозном. Каша заваривается нешуточная. Ты и сам, впрочем, прекрасно это знаешь. Что же мы имеем? Все возможно и ничто не поддается логике. Все туманно, зыбко и нелогично. А вот эта девица твоя мертвая, тебя  в конце концов утащит и похоронит.

У Матвеева от волнения запершило в горле.

-Накатило.  — попытался оправдаться генерал.

-Это как во время запоя. Сладостная немочь, как у бездны на краю. Когда все вокруг куда-то отодвигается, отступает за пределы физической осязаемости. А тело и дух становятся гигантскими, и голова вспухает, и кажется, что вот — вот лопнет. Накатило…Человек в такие минуты пробует укротить себя любыми средствами. В России для этого других средств, кроме баб и водочного забытья нет. Вошел в забытье, с бабой теплой в постели, или с водкой в обнимку и…И все…Ничегошеньки нет. Только колыбель, молочные титьки и кисельные берега…

-Эк, ты заговорил…Скажу, что не самое удобное время ты выбрал шашни крутить.

-Ну, что тут будешь делать? Чистокровная евреечка, семнадцать лет на вид. Сложена как статуэтка, все умеет, где и когда только успела выучиться? Такое показывала, с ума сойти. — Матвеев даже зажмурился от одолевавших его воспоминаний. — Сирота, с пятнадцати лет по рукам пошла. Но разденется, есть на что посмотреть…

-Уволь от подробностей.

-Ну, это как болезнь: сначала в тело входит горячее одиночество, мышцы звенят — тогда и чувствуешь, что себя самого теряешь!

-Не надо мне расписывать про то, что у тебя без женщины  длительность жизни остывает. Слыхивал я это не раз и не два. — процедил министр Государева двора.

-Ну, случилось, так случилось…

-А после все и закачалось.  — сказал Игнатьев. — Интрига проста, но беспощадна. Это тебе не простое правило арифметики. Ты стал, по всей видимости, жертвой тщательно спланированной комбинации. Интрига в том, чтобы убрать тебя, генерала Матвеева, самого ближнего к царю, ослабить окружение вокруг государя, сломленного болезнью. Интрига в том, чтобы провести к власти «свой» кабинет, расставить на ключевых позициях «своих» людей. Допустим теперь уже более, чем вероятное: полетит Матвеев ко всем чертям собачьим. А что дальше? Кто на его место встанет? Кто подле царя будет? Не тот, кого мы выучим, вышколим и выпестуем, далеко не тот…Но сам ты, кажется, не понимаешь этого. Сам ты в тумане бродишь и перед тобой блуждают женские огни, и по сию пору ищешь ты последнюю нужную свою правоту — и она для тебя в женском теле!

-Да, сколько принял я  из — за этого горя! — притворно, как показалось Игнатьеву, вздохнул генерал. — Сколько времени прошло, пока супружница Вера Андреевна не согласилась, что мне надо иметь горячее сочувствие вне дома.

-Слишком много у тебя горячего сочувствия на стороне. Приятельница — актриса на Остоженке, хорошая знакомая на Таганке. И женщины каждого дня… И женщина — на завтра, на послезавтра. Это только то, что знаю я. А между тем…Ставки, между тем, сделаны. Баловням судьбы, вроде нас с тобою, взлетевшим по ее смертельным лабиринтам к точке всех пересечений и соприкоснувшимся с нею, пути назад нет. С одной стороны открывается высота головокружительная, а с другой — бездна под нею скрывается. Постоянно нужно быть начеку, существовать как бы в двух ипостасях. Прислушиваться надо, к настроениям, к веяниям. Ты же все делаешь, словно нарочно: пренебрегаешь предупреждениями, бросаешь вызов. Не умеешь остановиться вовремя, поправить самого себя

-Твоя правда, твоя. — сокрушенно ответил Матвеев.

-Сам знаешь, как оно нынче у нас: лишний звук, избыточная нота, неосторожно составленное выражение, скривившееся лицо влекут за собой опалу и забвение. А то и смерть.

-И того пуще. — закивал согласно Матвеев.

-Жизнь не обучала тебя потихоньку, а? Какое нынче настроение господствует в столице? Слово какое воспринимается нынче как пароль, символ, опознавательный знак? Слово, которое все время всплывает в разговорах с людьми, посвященными в тайны московской жизни? «Боюсь». Его произносят нынче все:  политические деятели, министры, чиновники департаментов и ведомств, редакторы газет. А ты говоришь, что следователь, так непочтительно с тобой разговаривавший, ничего не боится? Ни тебя, со всеми твоими регалиями, ни черта?

Матвеев кивнул.

-В таком случае, я начинаю задаваться вопросом о подозрительном упорстве министра юстиции. Поговаривают о том, что он метит в кресло премьер — министра.

-Эх, ты…

-Я знаю прекрасно, что за ним стоят влиятельные люди, деньги немалые, но я также знаю, что никто в здравом уме не станет рисковать всерьез и играть с Кремлем в опасные игры. Не надо искать какой — то свой путь, который ведет к истине. Есть пути, которые проходят близко от истины. Но чтобы войти в истину, надо свернуть с дороги, самому продолжить след. А следы чаще всего ведут в тупик. Кроме того, министр юстиции  не ахти какой политик, не очень публичная персона и вообще — фигура в министерском кресле случайная. У него мало политического опыта.

-Это поправимо. — сказал Матвеев. — Бывало, Макар гряды копал, а ныне в воеводы попал.

-Еще поговаривают, что крупные перемены намечаются. — тон Игнатьева стал доверительный. — Кое — кому в Кремле, что подле государя, политический хмель в голову ударил, боярский древний гонор покоя не дает, забываться стали. А иные и вовсе, юлиями цезарями себя возомнили.

-Славны бубны за горами… — не совсем к месту добавил Матвеев.

============

кви — про — кво* — Quiproquo, квипрокво, кипроко (от лат. qui pro quo — «кто вместо кого») — фразеологизм латинского происхождения, обычно используемый в испанском, итальянском, польском, португальском, французском и русском языках, обозначающий путаницу, связанную с тем, что кто — то или что — то принимается за кого — то или что — то другое. Иначе — недоразумение, неразбериха, путаница, неуправка, шероховатость.

 

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Царское Село.

 

С вечера выпал легкий снег и тут же стаял почти весь, если не считать слабых улик по краям тротуаров и крыш.

Дворцовый комендант Свиты Его Величества генерал — майор Матвеев вышел на крыльцо, шагнул во двор, к машине, и тотчас откуда — то вынырнул личный шофер, Филипп Медведь, преданный, неизменный, служивший при Дворцовом ведомстве уже лет пять. Шофер устремился вперед, открыл дверцу перед генералом, потом закрыл ее за Матвеевым и на немецкий манер щелкнул каблуками.

Матвеев недовольно поморщился:

-Филипп, что ты все время каблуками норовишь щелкнуть? Оригинальничаешь?

-Не могу знать, ваше высокопревосходитство. — дурашливо ответил Медведь, заводя машину. На правах «своего» человека в ближайшем окружении Дворцового коменданта, он иногда позволял себе фамильярничать с начальством. Впрочем, меру знал, лишнего не позволял…

В машину генерал Матвеев сел нахмуренный, застегнутый на все пуговицы.

-Теперь домой, Дмитрий Васильевич? — спросил Медведь, усаживаясь за руль.

Матвеев глубоко вздохнул.

-Устал, страсть как. Кофе хочется, — сказал Дворцовый комендант, — и побольше. Поедем — ка, Филя…В…

-Не домой? — шофер повернулся и вопросительно взглянул на генерала.

-В Звенигород гони. Пока правь в центр…Позже скажу, куда…

…Генерал  Матвеев сидел в «паккарде» и противоречивые мысли роились в его голове. Одну — неприятную, почти болезненную — сменяла другая — еще более тревожная, мучительная. Дмитрий Васильевич отгонял их, но невеселые мысли возвращались с раздражающей настойчивостью. Разговор с родственником, с министром Государева двора отчего — то не склеился в нужную сторону. Тучи над Матвеевым сгущаются, верные люди шепнули — недоволен царь, сердит…Ничто так не сердило государя, как раскрытие чиновничьего самовольства. Царь уже многое и сам знает про Матвеева, про его дела, но, видимо, делать пока ничего не хочет. Генерал Матвеев долгие годы был ближайшим к государю лицом, до тех самых пор, пока его не стали бесцеремонно отодвигать в сторону. Но он отнюдь не собирался уступать без боя. Он был преисполнен решимости драться за место подле трона. А копать — то продолжают, копают, вовсю копают. И больше всех старается премьер — министр Измайлов. Матвеев узнал об этом с большим запозданием и притом не от Игнатьева, а из совершенно неожиданного источника. В одном из столичных юмористических журналов появилась карикатура, изображавшая — трудно поверить! — генерала, близкую к государю особу, в очень интимной обстановке. Сходство не оставляло места никаким сомнениям. К тому же в тексте, очень разнузданном по стилю, Матвеев назван был инициалами НН. Не верилось глазам. Понятно, Измайлов дает последнее предупреждение Матвееву. Но по какому поводу? В кулуарах шептали: «должно быть, генерал Матвеев в чем — то упирается». И еще шептали, передавали друг другу слова Измайлова, сказанные про Дворцового коменданта: «Этот конь завезет когда — нибудь нашу монархическую телегу в канаву»…

Председатель совета министров на протяжении доброго десятка лет, умнейший человек, от которого государь рассчитывал услышать нечто обнадеживающее, говорил о том, что ситуация нынче такова — разные группы элит, так называемые контрэлиты, в лице лидеров либерально — радикальной общественности, желали бы сами руководить политическими процессами и на волне скандалов подле царского трона отнять власть у старых элит. Конфликт интересов…

Конфликт интересов…Он возникает тогда, когда под влиянием внешней среды изменяются предпочтения одной из сторон. В этом случае правящая элита может начать субсидировать новую группу. Но только при том условии, что она в состоянии игнорировать интересы старой. Если же зависимость настолько велика, что ее преодоление грозит слишком высокими рисками, а стороны несут обязательства не только друг перед другом, но и перед третьей стороной, власть вынуждена будет поддерживать сложившуюся систему, даже когда та перестанет быть выгодной.

С каждым днем убеждался Матвеев, как ширится и отодвигается вокруг него зловещая пустота. Матвеев угадывал, что где — то близко, совсем близко, неустанно, немолчно совершается что — то решающее, чего ни задержать, ни остановить нельзя — неужели весь, казалось, — такой налаженный и безупречный механизм вдруг испортился? Неужели? Ничтожный, закапризничавший винтик, и получается то, что получилось? Рассудку и логике наперекор хотелось верить в лучшее во что бы то ни стало. Обласканному царем, Матвееву нравилось жить сразу несколькими жизнями, и в их переплетениях мог разобраться только он сам…

Давеча еще  болтали, что министр внутренних дел Ромодановский лично отправился в Кремль, чтобы доложить государю об опрометчивом поведении Дворцового коменданта. В Кремль он поехал, по меткому выражению одного болтавшего, «схватившись за трость и шапку». Да, не посмотрел генерал в спешке куда ногу ставит. А попал на сей раз на настоящее минное поле. В высшие сферы со всех сторон начали поступать тревожные сигналы. Вот — вот общественное мнение будет взбудоражено и заинтриговано, и задастся вопросом о роли, деятельности, частной жизни и деловых связях Дворцового коменданта. Чем черт не шутит, в конечном итоге все может вылиться в политический скандал, который поставит под сомнение его репутацию, репутацию одного из наиболее близких к государю и преданных ему людей…

«Паккард» бойко бежал по шоссе в сторону Звенигорода. Покачиваясь на мягком сиденье, генерал Матвеев погрузился в полусон. Шум мотора иногда казался ему оглушительным вечерней тишине, фары выхватывали провалы сводчатых подворотен, литые решетки особняков, глухо запертые ворота и двери подъездов…

…Девица, девица…Неужто и прав в самом деле родственничек, министр, когда говорил, что в конце концов, девица эта мертвая Матвеева за собой утащит и похоронит? Неужто?

Ирина…Ирина…Он впервые осмелился назвать имя девушки, да и то сделал это про себя. Матвеев вдруг вспомнил сегодняшнюю ночь. В эту ночь он как бы впервые разглядел Ирину, Ирину Исааковну: в ней удивительно сочеталась ранняя зрелость женщины с доверчивой наивностью подростка, что подчеркивалось мелким, почти детским овалом лица. Забываясь нынешней ночью в его тисках — объятиях, она закрывала глаза, отчего выражение мольбы и признательности на этом ее лице становилось еще более нестерпимо обезоруживающим.

Страсти по Матвееву -2.

Ох, Ирина, Иринушка, бритвой по сердцу резанула…Вспомнил, как сказала она ему нынешней ночью, после горячей и пылкой близости: «Я ведь еврейка. А еврейки у вас не в чести теперь»…И как ответил он ей, привлекая к себе, вжимая в свою грудь: «Ерунда, выброси из головы, какое это имеет значение, я у тебя паспорт с метрикой не спрашиваю, да и откуда тебе знать, может быть, я — татарин? А что, Матвеевы татарскую кровь в себе преизрядно имеют»…Тогда она спросила Матвеева: «Помнишь, как ты меня нашел? И подобрал? Помнишь?»

Матвеев помнил. Конечно, помнил. Он в самом деле подобрал ее — озябшую, в куцем пальтишке, на бульваре у «Европейского центра» — самого высокого здания Москвы, где помещался «Русский Телеграф». Бульвар горел огнями, отсвечивающимися в окнах магазинов, в лужах у бортов тротуара. Все эти огни — красные желтые, синие, золотые, зеленые, постоянные горизонтальные мигающие, косые, размещенные всюду, где только можно было их устроить, говорили только одно: купи и возьми. Он высунулся из автомобиля и скользнул по ней равнодушным взглядом. Тогда Ирина распахнула пальтишко: чулки кончались атласными подвязками, потом шли батистовые, в смятых воланах, панталоны на тесемках, а больше на теле ее ничего не было…И глаза остались подтянутыми к вискам, а скулы обрисовались отчетливее, она сделалась похожей на японку.  Матвеев, ошеломленный, вышел из машины, грубовато взял ее за руки, на мгновение ужаснувшись своей грубости. Потом, в его машине, в криках и судорогах, она выказала ему такую страсть, что он едва не сошел с ума. Было все: оглушительное сердцебиение, полуобморок, долгий озноб блаженства…Разве такое забудешь?

 

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Ближнее Подмосковье. Звенигород. Московская улица. Гостиница «Велич».

 

…Матвеев входил в номер гостиницы, словно бывал здесь раньше — уверенно, спокойно, нисколько не рассматривая обстановку пытливым взглядом.

-Заварить вам кофе? Я быстро… — девушка, казалось, была немного смущена.

-А коньяк есть?

-Есть.

Несколько минут Матвеев и девушка молча пили кофе.

-Не шокирует беспорядок в моем номере? — спросила она, допив кофе.

Номер был завален чемоданами; в нем стояли две железные кровати, на одной из которых груда белья была накрыта газетой. На круглом столе стояли пустые бутылки из — под шампанского.

-Наоборот, мне здесь очень нравится. — Матвеев поставил на поднос свою недопитую чашку. — И ты мне нравишься.

Он взял ее пальчики в свои и почти отечески поцеловал в губы. Он не собирался этого делать, но вышло само собой. В этот момент с ее плеча напрочь соскочила бретелька на платье, бесстыдно обнажив кусочек плеча и открыв перспективы ниже, около груди, выступавшей во всем своем естестве. Ее тонкая свежая кожа была подвергнута румянцу. Аппетитная ямочка на подбородке, губки бантиком, зубки чистый рафинад, короткий прямой нос, высокие скулы, длинная рыжая челка до зеленых глаз. Он схватил женщину, ощутил ее бедро, ляжку, мягкие до чрезвычайности, необыкновенно женственные. Бедро само очутилось между его ног, ему даже почудилось, что девушка сама его подставила, приподняла ногу, приготовясь отдаться на нечестивое растерзание. Мужская плоть остервенело взметнулась, расцвела, запульсировала, забилась. Губы его впились в шею девушки. Словно обезумевший упырь взалкал девичьей крови. Сердцу стало горячо, волны накатывали одна за одной…

Девушка толкнула его, рассмеявшись. Падая, Матвеев схватился за нее, и она упала вместе с ним, на него. Он ее обнял, прижался, отдавшись лавине. Она дрожала, целовала его в рот и шею и двигала спиной и задом под его ладонями, требуя ласки. Мешала одежда…

-У меня красивые глаза. — сказала она.

Ему и в голову не пришло усомниться в сказанном ею. Таких женских глаз он еще в жизни своей не видывал.

…Она явилась ему, почти нагая, в американских телесных трусиках — панталончиках, чулках и туфельках, искушенная в любви, и рьяная в озорстве. Разинув рот, он созерцал ее, голую. В его желании дотронуться было больше детского порыва убедиться, что это не сон, не призрак. Он захотел облизать пересохшие губы, но во рту было сухо. Он ощутил всю прелесть этой женщины. Шея, лицо…Память оголяла познанное тело: позы одна, другая…Бесовски хороша…

…Девушка вползала на него в нелепом балетном арабеске с поднятой ногой, с руками вокруг его шеи и шептала ему на ухо слова о том, как она ждала встречи с ним. Матвеев инстинктивно отпрянул. Но девушка была настроена решительно. Она стремительно обняла его и стала неистово целовать. Потом так сильно рванула рубашку от воротника вниз, что верхние пуговицы отлетели. Казалось, она обезумела. Матвеев пытался оторвать ее от себя, но девушка сцепила руки у него на шее, обхватила его своими ногами и буквально висела на нем. Он потерял равновесие. Они оба снова упали.

-Тебе нравится, как я тебя целую? Тебе ведь нравится…

Она подвела губы к его левому соску. Несколько секунд губы находились в полной неподвижности, затем слегка, словно нехотя, приоткрылись. Он ощутил прикосновение языка и издал тихий стон, почувствовав, что рот ее начал делать полноценные ритмичные всасывающие движения.

Внезапно он почувствовал, как его член напрягся и уперся в брюки. Она сразу заметила это, быстрым движением  расстегнула его брюки. Его красное естество выскочило наружу, девушка мгновенно соскочила вниз, поймала член губами, и он тут же наполовину исчез у нее во рту. Одновременно она пыталась расстегнуть ремень на брюках.

-Подожди, — тяжело дыша сказал Матвеев, — я сам это сделаю.

Лежа на спине, он начал стаскивать брюки. Но девушка все еще не выпускала изо рта драгоценный трофей, словно боялась его навсегда потерять. Он освободился от брюк и трусов. Раздевшись, он повлек с нее американские телесные трусики. Она снова натянула их, улеглась на кровать, стала болтать ногами в воздухе. Стоя на коленях, он потянул американское бесстыдное исподнее, она со смехом оказалась в них опять. Наконец, стянула их сама, припала влажным полураскрытым ртом к его паху…

-Я хочу тебя. — заплакала она, вскинула голову, потом опустила ее вниз и осторожно дотронулась мокрыми губами до члена, лизнула его, как какой — нибудь леденец.

Она взяла его руку и засунула его пальцы себе между ногами:

-Посмотри, я вся мокрая. Милый! Лижи меня, милый! Вылижи меня всю!

Она беспорядочно, нервно касалась своими руками его тела, гладила, сжимала плоть, проскальзывала, она искала и требовала, пока на него, наконец, не накатило. Она приподнялась, схватила член руками и ловко ввела туда, где ему следовало быть. Ее лицо стало пунцовым, глаза заволокло пеленой.

Начались лихорадочные ритмичные движения тел вверх — вниз, вверх — вниз…Движения ее были резки, судорожны; ему сразу же передалась ее струнная напряженность. Вдруг ритм движений начал быстро нарастать. Он застонал, зарычал, задержал дыхание, потом раздался его тяжелый выдох и все смолкло. Девушка безжизненно распласталась на Матвееве. Еще несколько долгих минут ни он, ни она не делали никаких попыток изменить свои позы…

-Извини…- он всячески старался ей помочь, но она так и не пришла к ускользающему финалу.

-Ты извини, я тебя, наверное, разочаровала. — девушка закурила. — У меня три года не было мужчин, только женщины. Я опять шокирую тебя?

Он аккуратно приподнял ее голову и поцеловал в пульсирующую жилку на тонкой смуглой шее. Девушка сидела перед ним в одних чулках и курила, плакала, сбивчиво шептала свою исповедь…

-Я кончила гимназию. Отец погиб в какой — то очередной туркестанской пограничной стычке, когда мне было двенадцать лет. У моей матери не было средств дать мне высшее образование. Кормить себя я была вынуждена сама, а потому начала искать службу секретаря — стенографистки. Я была маленькая, не очень крепкая  здоровьем секретарша в каком — то русско — чешском ссудно — сберегательном банке. Писала стихи, много и целеустремленно читала, восполняя пробелы своего образования. Хотелось узнать по возможности больше из того, что мог дать университет.

-И узнала?

-С лихвой…Только это были отнюдь не университетские знания. Это была жизнь. И в ней было много чего, грязного, неприятного, унизительного. Нашлось место и тюремной камере, и ночевкам в  подвалах  и на чердаках. Я дошла до самого дна, в самом худшем смысле — я торговала собой за кусок хлеба и стакан водки. Я жила инстинктом…Разум оказался очень слабым по сравнению с инстинктом, да…Инстинкт был ближе к первозданному хаосу, из которого вышли мы все. И разум умер. А впрочем, не заморачивайся. Это был мой выбор. Мой свободный выбор, хотя возможен ли он вообще? Ведь мы ведем себя так, как будто он существует. Одним словом…Мне одной надлежало решать, что я приемлю и что себе разрешаю. В конце — то концов, к черту условности, которые даже не я  устанавливала! После своего внезапного отъезда я через некоторое время вынужденно устроилась экономкой. По протекции, разумеется. В семью одного коммерсанта, нашего соотечественника, между прочим…В Лондоне, как ты сам понимаешь. Знаешь, такая типичная супружеская чета без детей. Муж сразу же стал ко мне приставать, склонил меня к сожительству. Потом я стала спать с обоими. Но хозяйка была мне приятнее. Сексуальные отношения у меня с тех пор только с женщинами. Ты — первый за эти три года.

Генерал слушал вполуха, вполглаза: она эмигрантка, вернувшаяся в Россию, да еще и занималась проституцией. Вот как?! Полу — любительски, полу — легально. Из тех, короче, русских девочек, полулегальных эмигранток: жилье стоит фортуны, денег взять неоткуда, вида на жительство тоже. Судьба толкает их на панель. Им бы вернуться в Москву или «в глушь, в Саратов», но гордость не позволяет…Ему представилось, как он спасает ее из рук всех этих монструозных барышников — сутенеров.

Матвеев время от времени осторожно укладывал ее, входил так, что она издавала протяжный ликующий вопль, потом пил коньяк. Через некоторое время все повторялось: чулки, сигарета, разведенные крепкие шелковистые ноги, проникновение, слезы, прерывистое дыхание, коньяк…Он чуть было уснул под ее бормотание.

-А вернулась зачем?

-Ну…Соскучилась…Знаешь, в лондонских водевильчиках до сих пор принимает участие «Русски». Непременно с окладистой черной бородой а — ля рюс.

-Ясно. На родные березки аппетит промеж ног поднялся. «Расея, дожди косые», да щи пустые, мне не забыть вас никогда…Знаем. Видали.

…Девушка сидела на краю постели, отклонившись назад, опираясь руками. Потом раскинула руки и упала спиной на постель. Глаза поблескивали, рот улыбался, губы притягивали мужчину, словно магнит железную крошку. Он припал к ним в поцелуе, и она охватила его голову руками, намереваясь теперь уже не отпускать, пока не выпьет его до дна. В безумном порыве он нащупал ладонями грудь девушки и сжал, ошеломленный ее упругостью, горячим уколом сосков.

Он лежал между ее ног и бедер, и она сдавила его конвульсивно, то ли желая освободить, то ли зовя проникнуть в нее. В кулаке она зажала уголок простыни, словно ей нужно было держаться за что — то.

Потом девушка поднялась и нетвердой походкой направилась к умывальнику.

-Помоги. — хрипло сказала она.

Матвеев брезгливо стал поливать воду из кувшина, и она бесстыже, безо всякого стеснения, прямо у него на глазах, подмылась.

Через полчаса он покинул номер гостиницы.

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Москва. Старое Ваганьково.

 

Кабинет Директора Департамента Государственной Охраны* в здании в Староваганьковском переулке, был меблирован совсем не в строгом соответствии с протоколом и положением в иерархии занимавшего его чиновника. В кабинете на первом плане располагались старомодный письменный стол, сделанный, по всей видимости, еще при царе — Горохе, и шкаф — сервант. Возле одной стены стояли два деревянных стула с высокими прямыми спинками, обтянутыми кожей, у другой стояли кожаный диванчик и стул. В правом углу расположился пузатый сейф.

Фон Эккервальде, несомненно, вызывал у окружающих страх. Он не был ни страшен внешне, ни кровожаден, ни угрюм. Наоборот, Георгий Васильевич был человек светский, вежливый, обходительный. Люди боялись не Директора Департамента Государственной Охраны, а системы, которую он представлял, люди ощущали безжалостную мощь той машины, которая стояла за его спиной. Директор сумел стать человеком незаменимым, неприступным хранителем высших государственных тайн, стоящим как бы над людскими страстями и борьбой партий. Одновременно он был ловок и, как тогда говорили, «пронырлив», мог найти общий язык с разными людьми. Перед ними разворачивалось все «грязное белье» царской династии и все ее грязные закулисные дела.

Фон Эккервальде был причастен к власти. Власть приносила огромное, не только материальное, но и моральное удовлетворение. Она возвышала человека над всеми остальными. Это своего рода морфий, наркотик, без которого морфинист не может жить. Власть нередко мифологизировали, придавали ей какие — то сверхъестественные черты. И сам носитель власти порой не чурался приписать себе божественное происхождение. Властью злоупотребляют, и тогда трудно приходится тем, кто находится под такой властью. Но ее можно использовать на благо всех чинов общества. Такую власть люди готовы уважать. Директор, похоже, верил, что его уважают, не только боятся.

Уважению связи не мешали, способствовали. Связи — ключевой источник новых возможностей. Чем выше поднимаешься, тем дороже становятся связи. Умение их выстраивать позволяет несколько снизить цену. Известно было, что фон Эккервальде не столько руководил одним из ведомств большого государственного аппарата, сколько поставлял логические решения проблем для аргументированного ответа на любой поставленный вопрос.

В Старом Ваганькове располагался исторический комплекс зданий бывшего Аптекарского приказа. Раньше Аптекарский приказ находился в Потешных палатах Московского Кремля, поскольку связь его с царской фамилией была достаточно тесной и именно при нем находились царские врачи. Важными составляющими частями приказа были государева аптека, так называемый Аптекарский огород (то есть место, на котором выращивались лекарственные растения), кабинет редкостей, где собраны были в первую очередь гербарии, и…царская библиотека.

Из книжного собрания Аптекарского приказа появилась царская библиотека, старейшую часть которой составили книги, находившиеся у основателя династии, царя Бориса Федоровича Годунова, его сына, Федора Борисовича, ближнего боярина Семена Никитича Годунова, умершего в 1612 году и западноевропейские издания, привезенные в Москву английскими купцами Флэтчером и Голсуортом в начале 1609 года.

Аптекарский приказ изначально был призван стать чисто дворцовым ведомством, занимавшимся всем, что относилось к здоровью самого Ивана Грозного и царицы. Но очень скоро Аптекарский приказ расширил свою компетенцию и включил в сферу своей деятельности, помимо забот о здоровье царского семейства, еще и заботу о придворных царя, ближних боярах, военачальниках, а затем и о царском войске. Именно на этот приказ была возложена борьба с терзавшими русскую землю «моровыми поветриями» —  эпидемиями опасных инфекционных болезней. С годами назначение Аптекарского приказа, а точнее, одной из важнейших его частей, государевой аптеки, — обслуживание, главным образом, царя и членов его семьи, существенно изменилось. Приказ стал основой для личной секретной службы царя.

В середине семнадцатого столетия Аптекарский приказ перевели из Кремля в Старое Ваганьково. Когда — то местом у Ваганьковского холма заинтересовался Иван Грозный, построивший неподалеку Опричный дворец. Когда — то, рядом с двором, на холме, находилась старинная московская усадьба Лопухиных…Теперь же в обширном Аптекарском дворе, обустроенном в Староваганьковском переулке, в каменных палатах, подвергшихся значительным переделкам и перестройкам, разместилось ведомство Государственной Охраны, впоследствии названное на европейский лад Департаментом Государственной Охраны.

Он был немал и объемлющ. Его основными задачами являлись защита интересов обороноспособности и экономического развития России, политическая и экономическая разведка и контрразведка и промышленная безопасность, наружное наблюдение и охрана иностранного дипломатического корпуса, охрана членов правительства, государственных объектов и специальных грузов, для чего Директору Департамента подчинен был Корпус Городовой стражи.

Департамент Государственной Охраны состоял из нескольких делопроизводств — оперативных отделений, имел в своем распоряжении один из лучших филерских летучих отрядов, обширную сеть осведомителей, собственные информационный и технический отделы, первоклассную фотолабораторию, картотеку, архив, экспертов — лингвистов, искусных парикмахеров и гримеров…

…Со своей обычной пунктуальностью фон Эккервальде принялся за синие министерские пакеты, которых прислали ему в изрядном количестве, время от времени поглядывая на часы. Георгий Васильевич дожидался в своем тесном кабинетике свежих вечерних газет, которые приносил ему пожилой помощник Игумнов, инвалид, потерявший лет семь назад руку в одном серьезном деле. Фон Эккервальде должность ему «пробил» — кабинет — секретарь…Игумнов сегодня задерживался.

…Открыв тяжелую дверь, Игумнов, на стене напротив, увидел песьи головы — символ опричников царя Ивана Грозного. И хоть видел их уж не в первый раз, однако холодок страха вновь обдул сердце и он слегка поежился.

-Задерживаешься, друг ситный… — неодобрительно покачивая головой, сказал фон Эккервальде.  — По глазам, отсутствию газет  и папке в твоей руке вижу, есть кое — что серьезное?

Игумнов кивнул. Очки в серебряной оправе блеснули у него на носу.

-Я тебя много лет уж знаю. — досадливо сказал фон Эккервальде. — Докладывай. Или сомнения имеешь?

-Имею.

-У тебя, Игумнов, такой вид, словно председательствуешь на генеральной ассамблее лиги в защиту девичьей чистоты. Тогда, пожалуй, начни с чего — нибудь развеселого, из сводки происшествий, случившихся в стольном граде.

-Днем на Самотеке шведского купца обокрали. — начал докладывать кабинет — секретарь, знавший прекрасно о «слабости» Директора смаковать подробно анекдотические служебные ситуации.

-Шведского? Надо же…Интерес для нас какой — нибудь представляет?

…Как правило, промышленной разведкой занимались специализированные фирмы, бюро, агентства экономического анализа, функции их обычно маскировались под вывеской «экономических консультаций» и патентных бюро. В России сделали ставку на особую службу промышленного и технического шпионажа. В зависимости от источников и методов получения информаций, русские подразделяли их на три категории: «белую», «серую» и «черную». «Белая» представляла собой сведения, собранные из различных открытых источников; «серая» — добывалась легальным путем, но уже с использованием некоторых специальных методов, например, путем проведения бесед с иностранными служащими; наконец, «черная» информация, для получения которой использовались методы классического шпионажа, такие как вербовка агентуры, похищение документов и прочее, считалась наиболее ценной.

-Ничего стоящего. — покачал головой Игумнов. — Купец из Стокгольма. Собственно, и не купец он, больше коммивояжер…Фамилия его — Суменсон. В Стокгольме имеет торгово — посредническую фирму, занимающуюся лесом и пиломатериалами.

-На всякий случай, неплохо бы и на него справочку заготовить.

-Слушаюсь.

-Излагай далее…

-Сняли с него плащ, он крикнул «караул!», полицейские же, заместо помощи, сняли с него же портки, пиджак и лаковые штиблеты. По розыску установлено, что дежурили городовые Слякоть и Умнов…

-Чудеса. — сказал фон Эккервальде улыбаясь. — Как таких орлов виноватить, а? Слякоть, Умнов — портки и штиблеты с купца сняли…Боже ж мой…Просвещенная Европа про такие кунштюки слыхом не слыхивала, а, Игумнов? Украденное вернули?

-Точно так. — почтительно склонив голову, скрывая улыбку, ответил Игумнов.

-Расписать сию бумагу по Корпусу Городовой Стражи, там пусть разберутся. Надо будет — разжалуют и уволят к чертовой матери. Но ты присовокупи, посоветуй ненавязчиво, мол, так и так, есть мнение, чтобы делу дальше хода не давать.

-Слушаюсь.

-Теперь давай, излагай срочные. Потом текущие и рутину…

-Срочного ничего. — чуть замявшись, доложил Игумнов, передавая Директору тоненькую коричневую папку для важных депеш. — Сообщение из Риги. Накрыли еще один транспорт с фальшивыми банкнотами. Усиленно распространяются слухи…

Фон Эккервальде взял папку, внимательно прочитал сообщение из Риги и взял приложенную к нему мягкую, побывавшую во многих руках «банкноту»

-Думаю, ровная спекуляция. Обман доверчивых простаков.

-Георгий Васильевич, а провокационную вылазку исключаете?

-Не исключаю. Но, полагаю, следует расписать в делопроизводство и разбираться с этим силами полиции.

-В экономических диверсиях все более отчетливо начинает вырисовываться система. — сказал Игумнов. — Впечатление такое, будто работает хорошо законспирированная организация. Прямых доказательств нет, но такой вывод напрашивается.

-Пусть с выводами разберется полиция. — подытожил фон Эккервальде. — Что еще?

-Получены первые информации об утреннем происшествии в Звенигороде, на вокзале…

==============

Кабинет Директора Департамента Государственной Охраны* — Департамент Государственной Охраны Министерства Внутренних Дел, сокр. ДЕПО, разг. Гохран.

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Москва. Старое Ваганьково.

 

Когда Игумнов закончил излагать суть звенигородского инцидента, он взглянул на Директора Департамента. Фон Эккервальде обладал непередаваемым личным обаянием. Уже один легкий взгляд прозрачно — светлых глаз на удлиненном несколько лице порождал в любом собеседнике чувство доверия. Но он умел быть и деловым, в высшей степени организованным человеком.

-Сомнения имеешь, Игумнов? Излагай сомнения свои…

-У нас пустяков, к сожалению, не бывает. Рядовой налет шпаны на квартиру или убийство с целью ограбления подчас могут оказаться нитью к противоправительственному заговору.

-И наоборот. — кивнул фон Эккервальде. — Первоначальные материалы заставляют насторожиться, заподозрить хорошо организованную группу, а на поверку оказывается — элементарная уголовщина.

-Знаете, Георгий Васильевич, политики и государственные мужи, подобно другим людям, живут сексуальной жизнью и даже «это» может иметь политические и интеллектуальные последствия. Многие политики сохраняют верность женам, нередко с примесью горечи, а другие непрерывно ищут приключений. Третьи и вовсе оказываются тайными содомитами, часто крайне озабоченными опасностью разоблачения в лице добропорядочных людей. Я не считаю, что это имеет особое значение, но полагаю, даже эта далекая от политики сексуальная сторона жизни соприкасается с миром деятельности политика и связана с ним.

-Дело сие вести надобно тихо.  — сказал фон Эккервальде. — Без скандала и без огласки. В делах политических, а тут может статься, есть политическое,  необходимо, чтобы все тихо было, гладко, без сучка – задоринки.

-Полагаю, что вы обеспокоены этим происшествием?  — спросил Игумнов.

-Обеспокоен, как же без этого?

-Однако, вы и сами не очень верите в вариант с готовящимся цареубийством, не так ли?

-Отчего же?

-Я постараюсь рассуждать с точки зрения здравого смысла. Я думаю, что подобные акции, я говорю о цареубийстве, подготавливаются месяцами. Но пока, смею вас заверить, ведомством нашим какой — либо активности в данном направлении отмечено не было. Были, не скрою, кое — какие противоречивые сведения. Они требовали тщательной проверки: якобы один беглый финансовый туз за полмиллиона нанял трех боевиков, грузинских офицеров, для подготовки цареубийства. Сведения не подтвердились. Теперь дальше…На первый взгляд, убийство государя — типичный случай политического террора, а именно акт насилия, в лучшем случае не лишенный какой — либо внятной политической цели или мотива, в худшем же — вызывающий куда более кровавые ответные репрессалии. Террористический акт такого масштаба обычно приобретает форму картинного подвига, способного поднять волну общественного возмущения, брожения масс. Так?

-Так.

-Что же можем увидеть мы в данном случае? Бессмысленность преступления налицо. Никакой не политический гамбит, кем — то спланированный, никаких потуг с подготовкой к принятию уязвленной властью мер возмездия в виде чрезвычайных актов, никаких фанатиков, готовых отправиться на эшафот. Нет ни «пешек», ни «козлов отпущения», ни «полезных идиотов»…А перспективы от убийства каковы? Государь, и вы прекрасно о том знаете, смертельно болен. Успешное устранение царя со сцены? Помилуйте…

-Между прочим, вы упомянули о том, что при мертвой девице найдена шелковка. — недовольно заметил фон Эккервальде. — При мертвой девице найдены половинка картонного вкладыша от папиросной коробки, из серии «Оружие Британской империи», и листки от секретного блокнота. Что может означать эта половинка картонки?

-Одна половинка картонного вкладыша у агента, другая — у курьера или второго агента. При встрече они предъявляют их друг другу. — сказал, пожимая плечами, Игумнов. — Если половинки сошлись, агенту или курьеру можно доверять полностью.

-Значит, нет ни «пешек», ни «козлов отпущения», ни «полезных идиотов», говоришь, нет фанатиков… — задумчиво повторил фон Эккервальде и закурил. — А что же есть?

Фон Эккервальде взглянул на Игумнова.

-«И все ж, дефекта не тая, замечу я в итоге: намордника не вижу я на бешеном бульдоге»… — неожиданно продекламировал Игумнов и добавил, поясняя, —  Я тут давеча карикатуры в «Коммерческом вестнике» просматривал…Там на пьедестале изображен такой типичный британский Питбуль в котелке и с сигарой в зубах. А на поводке у Питбуля маленькая лошадка…Смешно, ей — богу…

-Это ты к чему?

-Мы получили фотографии убитой девицы.  — сказал Игумнов. — Мы также получили фотографические карточки женщины, предполагаемой убийцы.

-Быстро сработал. Молодец. И что?

-Помните дело экономического советника Бориса Стомонякова? Прошлого года?

-Ну, припоминается…Болгарин он, кажется?

-Болгарин. — подтвердил Игумнов. — Экономический советник государя. Горячо убеждал в свое время принять британские концессионные предложения, утверждал о благоприятном прецеденте, о том, что обратное решение отбросит Россию на несколько лет назад. Впал в опалу. Выяснилось, что британцы ловко всучили ему взятку, достаточно крупную. Стомонякова отлучили от всего. Заперли под домашний арест, чтобы он ненароком не полез в политические амбиции. Нынче живет один, замкнуто. Обозлен. Пьет. Не думаю, что имеет сейчас прямые выходы на заграницу. Несомненно, за ним могут стоять опытные и хитрые, остается много загадок, но трогать его пока не стоит. Нужно продолжать выяснять. С кем он связан.

-К чему клонишь?

-В материалах дела советника Стомонякова был один невыявленный эпизод. В Эрмитаже он имел встречу с неизвестной женщиной. Упорное молчание Стомонякова по этому вопросу невольно привлекало внимание к незначительному, казалось бы, эпизоду.

Фон Эккервальде шумно вздохнул и выразительно посмотрел на часы, а потом на кабинет — секретаря.

-По внешнему портрету и описанию, убитая девица могла быть той самой неизвестной женщиной из Эрмитажа, встречавшейся со Стомоняковым.

-Не исключено. — помолчав, сказал фон Эккервальде и внимательно посмотрел, сначала на картонку, потом на Игумнова. — Не исключено…

Несколько часов назад на рабочий стол Директора Департамента Государственной Охраны легла совершенно секретная шифровка. В ней, по данным надежного источника, утверждалось, что у представителей английской секретной службы в Москве есть информатор и Лондон придает ему исключительное значение. В шифровке было всего несколько строк. Ни имен, ни подробностей. Только бесценная информация — в Москве у англичан есть высокопоставленный источник. Теперь предстояло его сыскать. И обезвредить мерзавца. Или мерзавку? Вот только где искать? Впрочем, с того момента, как Директор наложил на шифровке короткую и решительную резолюцию, махина государева сыска завертела свои жернова — в работу включились десятки людей…

-Необычно это, странно как — то…Дело повели местные?

-Да.

-Необычно. Странно…- Директор неожиданно резко выпрямился в кресле. — И что? Впрочем, — фон Эккервальде скрылся за густым синим клубом табачного дыма. — Ненавязчиво, издалека. Последите. Но! Ненавязчиво…

Зазвонил телефон. Фон Эккервальде ответил коротким хрюканьем — всхлипом, потом сказал «слушаюсь» и положил трубку на аппарат.

-Это министр. Хочет видеть меня. Он будет работать у себя всю ночь.

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Москва. Смоленская — Сенная площадь.

 

…Новое здание на Смоленской — Сенной площади, где теперь размещался аппарат председателя правительства, считалось одним из лучших произведений русского конструктивизма в Москве и самым значимым творением Пантелеймона Голосова, сумевшего скомпоновать объемы так, что наибольший эффект пространственного решения получался со стороны подхода к дому от Смоленской улицы. Охватывая сразу здание в целом, зритель получал полное представление о его композиции и величии.

Министру внутренних дел князю Борису Викторовичу Ромодановскому, вызванному «на ковер» к председателю правительства, здание Пантелеймона Голосова, впрочем, не нравилось — оно не напоминало ему, как прежде, шумный, растревоженный улей, где день и ночь кипела работа. Впрочем, в старом здании, в Успенском переулке, места сотрудникам аппарата правительственной канцелярии едва хватало, отопление в холод не спасало, а в летнюю жару нечем было дышать.

Хотя автомобиль министра подрулил прямо к парадному подъезду, выбравшегося из салона чиновника ударил в лицо холодный ветер. Погода была прескверная — с неба сыпалась мелкая противная снежная крупа. Мартовский московский промозглый день наполнял вязкой темнотой пространство от земли до невидимых туч. Министр зябко поежился, глядя на фонари, источавшие желтовато — болезненный свет и торопливо вошел в здание…

…В просторном кабинете председателя совета министров Российского государства Александра  Александровича Измайлова негромко переговаривались два человека, разделенные широким письменным столом: сам премьер — министр и заведующий правительственной канцелярией  Неклюдов, выглядевший веселым простаком, с которым занятно было поболтать о пустяках, выслушать от него какую — нибудь забавную историю, неизменно сопровождаемую располагающей улыбкой. Перед ними, на столе, высилась гора папок, бумаги еле вмещались в них.

Государственный канцлер, хранитель большой государевой печати, а по – новомодному глава правительства, премьер — министр, был сед, бороду расчесывал на две стороны. Лицо строгое, с резкими чертами. Из — под мохнатых бровей глядели серые, навыкате глаза. Одной рукой он придерживал большую государеву печать, символ должности, свисавшую с пояса мундира на золотой цепочке.

Когда министр внутренних дел, сжимая в руках папку с документами и справками в виде «соображений» по всем текущим вопросам, вошел в кабинет, оба одновременно подняли головы.

-Садись, Борис Викторович. — премьер — министр взглянул на вошедшего, жестом указал на второй стул около стола, снял очки, положил их перед собой, и глаза его сразу же стали беспомощными. — А вечер — то какой! Через несколько дней Рождество. А в предрождественские дни даже охота на шпионов замирает, не правда ли?

Это был грубоватый упрек, адресованный министру внутренних дел, но он и бровью не повел, лишь сдержанно кивнул, подчеркнуто спокойно скупо улыбнулся. Встреченный на «ты», он понял, что его пригласили не столько по служебному поводу , сколько по личному вопросу.

-Вы правы, Александр Александрович, пока тишь да гладь. — сказал министр.

Измайлов кивнул заведующему правительственной канцелярией и Неклюдов протянул министру внутренних дел коричневую папку, взяв ее со стола.

-Разберись ты, Борис Викторович с этой чертовой публикацией, с письмом злополучным. — сказал премьер – министр, раскрывая папку. —  Мне надо знать все, что привело к публикации в английской прессе, кто это сделал, кто предоставил сведения, где этот кто — то живет, чем дышит и чего хочет. Вся Москва уже в курсе.

…Премьер — министр ткнул золотым карандашом в лежавший в раскрытой папке английский журнал «Weekly political review», выходящий в Лондоне, внимательно посмотрел на Ромодановского:

-Читал, поди?

-Читал,  еще с вечера.

Князь Ромодановский знал премьер — министра Измайлова много лет. Знал как не дилетанта, лишь выдающего себя за профессионала. Знал как высококлассного и ответственного профессионала, никогда  не служившего «по шаблону» и исполнявшего свою работу прилежно и хорошо. По мнению Ромодановского пост председателя совета министров достался заслуженному человеку, достался по праву. Но, странное дело, едва во главе правительства оказывался профессионал высочайшего уровня, полный уникальных идей, он как будто забывал обо всем и начинал больше тратить времени и сил для создания видимости своей работы и игр в кабинетные интриги, которые зачастую приводили к принятию неверных решений. Когда — то знавший, что такое работать своими собственными руками, премьер — министр  теперь все больше протирал штаны и разыгрывал комбинации, в собственных интересах. Ромодановский понимал, что Измайлов, беря на себя общие вопросы общения со «сферами», помимо демонстрации «флага», еще и произносит множество слов в оправдание по наиболее щекотливым вопросам правительства. Но премьер — министр вставал также на путь предвзятости и угодливости взглядов. Как же так? Получается, что в державе российской сложилась качественно новая сила, стоящая выше даже монаршей воли?! Эту новую силу можно определить вполне конкретным и емким словом — «сферы»! Это практически незримая, нацеленная сила, которая совершенно лишена дара видеть исторические перспективы. «Сферы» служат лишь своим интересам? «Сферы» не думают, к чему может привести их безответственное следование в русле собственных интересов? А кто в конце концов будет расплачиваться по счетам?

-Сыровата сплетня, а? Или не сплетня это вовсе, а вполне конкретный материал, составленный на основе сведений, предоставляемых весьма информированным источником?

Ромодановский вздохнул…

-И что скажешь? — спросил премьер — министр. — Вот еще какую — то гнусность начинают возводить на детей. Кто за этим стоит?

Статья Тома Парфитта и в самом деле была из числа тех, что заслуживали внимания. Самого пристального внимания. Поскольку содержало публикацию письма, адресованного русскому военному министру: «Я знаю, что под руководством моего отца вооруженные силы нашей державы будут реконструированы и усилены. Мы в Акционерном обществе Ф.Г. Калепа и Е. Р. Шпицберга «Мотор», хотели бы участвовать в этом процессе. Мы надеемся, что станем вашими поставщиками запасных частей и небольших сборочных линий». Подпись под этим кратким, но исчерпывающим призывом гласила: «Дмитрий Измайлов, товарищ председателя правления по сбыту».

Компания Ф.Г. Калепа и Е. Р. Шпицберга «Мотор», находившаяся в городе Рига, была известна, как производитель авиационных двигателей и запасных частей для самолетов. Дмитрий Измайлов являлся одним из самых молодых русских предпринимателей и заодно, так уж вышло, — старшим сыном председателя правительства России Александра  Александровича Измайлова.

Вступление старшего сына премьер — министра — ему было тридцать пять лет — в должность фактического вице — президента компании «Мотор» состоялось за полгода до публикации занимательного письма в британской прессе. Обосновывая это назначение, глава компании Федор Георгиевич Калеп с обезоруживающей искренностью заявил: «Все мы пытаемся заработать на жизнь».

Тогда — то, после опубликования письма в британской газете в Москве начал завихряться очередной политический скандал. Разумеется, не потому, что кто — то пожелал погреть руки на предстоящей «реконструкции и усилении»  авиации. И даже не потому, что имело место явное злоупотребление семейным положением со стороны автора письма.

Общественность, сначала британская, а после и российская, была шокирована циничной формой этого уникального образчика эпистолярного жанра. Кроме того, в памяти еще свежи были воспоминания об аналогичных эскападах прошлого премьер — министра, обогатившего себя приличной суммой в рублях за содействие отечественным лесопромышленникам.

Реакция Кремля на разоблачение «Таймс» была в основном предупредительно — защитительной: поскольку, мол, Дмитрий Измайлов — «частное лицо», он имеет право заниматься «свободным предпринимательством», невзирая на свои родственные связи. Однако несколько позже представители аппарата председателя правительства заявили, что впредь юридический советник премьера «будет давать время от времени неофициальные консультации Дмитрию Измайлову, чтобы он мог полностью пользоваться своими правами как частное лицо, не нарушая при этом своей особой ответственности как член семейства главы кабинета, близко стоящего к особе Государя»…

-В подобных делах лучше держаться как можно ближе к правде, это известно любому лжецу. — сказал Неклюдов, усмехаясь чему — то своему, потаенному. — У вас есть какая — нибудь версия?

-Я понимаю, что дело трудное. Мое ведомство будет распутывать обстоятельства, а на меня будут давить со всех сторон, вмешиваться, торопить, ставить палки в колеса, подсказывать, ругать, прятать и без того перепутанные концы… — сказал министр.

-Дело политическое.  – жестко сказал Измайлов. — Под рукой у тебя целый департамент имеется. Государственной Охраны. Кому, как не вам заниматься политическими расследованиями. И хватит. Довольно пикировок.

Премьер — министр выразительно глянул на Неклюдова, тот приметно кивнул и выразительно посмотрел на часы, давая понять, что есть более важные дела, чем разговор о вещах, уже известных.

-Сейчас не до дрязг.

-Александр Александрович, мы говорим об очевидных вещах. — возразил Неклюдов. — Вы же понимаете, что это политическая акция. Такого в Москве давненько не бывало.

-Действуй осторожно, Борис Викторович. — сказал премьер — министр, обращаясь к Ромодановскому. — Основательно, но с оглядкой. Прежде чем что — либо предпринимаешь — хорошенько все взвесь. Дело вести совершенно секретно, никого особо в детали не посвящая.

-Вы постарайтесь использовать в работе все ваши лучшие стороны. — примирительно сказал Неклюдов. — Таково наше с Александром Александровичем видение.

-Борис Викторович, речь идет о выживании. — сказал Измайлов. — Я тебя давно знаю, оттого и столь доверителен…Это не какие — нибудь шуры — муры. Под плахой ходим, под топором…

-Даже так?

-А ты как думал, Борис Викторович? — усмехнулся премьер — министр. — На кон поставлено много. Не только денег, но и власти. Знаешь ведь, мои позиции нынче зыбкие. Не сегодня — завтра государь скончается, слаб здоровьем. А за кончиной последуют лихие времена…У нас тут не Эллада, лавровых рощ, где резвятся розовопятые богини, нет. Все больше волки да медведи, так и норовят слопать. Да и наследник меня не особо жалует,  в отставку  выпрет запросто.

Премьер — министр помолчал, добавил негромко:

-Слава Богу, у нас есть люди, которые не обращают внимания на политические игры, а продолжают делать свое дело. Думаю, что делать какие — либо выводы преждевременно. Расследование, полагаю,  будет вестись в нескольких направлениях одновременно?

-Именно так. — кивнул министр.

-Разве у вас нет прямых путей расследовать происшедшее? — спросил Неклюдов.

-Дайте след, и мы пойдем по нему, — спокойно ответил министр. Он явно давал понять, что не выражает желания продолжать разговор с Неклюдовым.

В кабинете премьер — министра стало очень тихо.

-Прежде всего, надобно начать с того, как письмо попало в руки британского щелкопера. — сказал Ромодановский. — Я бы рекомендовал начать с цепи. Установить наблюдение за Парфиттом и дать указание нашей резидентуре в Лондоне проследить все его контакты. И попробовал бы обратить этого самого  Парфитта в нашего… ну, если не приятеля, то хотя бы в… невольный источник информаций.

-Есть сведения, что сие письмо кто — то подбросил журналисту. — сказал Неклюдов. — Подбросили в Литве, где он собирал материальчик о русском экономическом проникновении. А уж оттуда оно вместе с ним перекочевало в Лондон и было опубликовано. Вкупе со статьей.

-Следовательно…

-Следовательно, речь может идти о существовании утечки совершенно секретных информаций, что может нанести непоправимый ущерб интересам державы.

-Вы правы. Кое — какие данные позволяют мне прямо сказать вам: есть наличие утечки совершенно секретной информации. — сказал Ромодановский — За англичан пора браться всерьез.

-Начните раскопки. — сказал Неклюдов, покосившись на молчавшего премьер — министра. — Последний штрих, завершающий печальную картину, — информация агентуры. Подключайте ее. Комбинируйте.

-Реализация информации займет еще какое — то время, видимо, немалое. Пока мы не в состоянии не то что ликвидировать, но даже локализовать источник или источники. Не знаем, где предатель. Или предатели, если их несколько.

-Даже так? — удивился Измайлов и покачал головой.

-Я полностью исключаю возможность того, что этот самый Том Парфитт столь талантлив, что обладает даром предвидения. — ответил князь Ромодановский. — К большому сожалению, пока не удается определить, где «течет»: боюсь представить, ежели  с самого верха…

При этих словах министр внутренне напрягся: самым верхом в службе принято было считать статс — секретаря при Председателе правительства, Ивана Андреевича Новосильцова…

Фамилия Новосильцовых не сходила со страниц русской истории с XIV века. Принадлежавшие к узкому кругу потомков бояр первых московских князей и записанные в первую официальную родословную книгу — Государев Родословец середины XVI века, — Новосильцовы знали времена взлетов и падений, но в каждом поколении выдвигали личностей, славных своей государственной службой, дипломатической и военной деятельностью, общественных деятелей и известных литераторов. Согласно официально утвержденной родословной легенде, окончательно сложившейся только в конце XVII века, родоначальником Новосильцовых являлся некий Шель, приехавший в 1375 году из «Свейского королевства», то бишь из Швеции, в Польшу, а оттуда в Москву к великому князю Дмитрию Донскому и крестившийся под именем Юрия. Впрочем, в Государевом родословце легенды не было, а прозвище родоначальника — Шалай, имело явно русское происхождение. Первые русские Новосильцовы упоминались в летописях как окольничие князя Владимира Андреевича Храброго, наместники ими же отстроенного Серпухова. В дальнейшем Новосильцовы думных чинов не получали, хотя продолжали служить на почетных должностях, да при особах государевых, да возле Двадцати родовитейших*…

Нынешним статс — секретарем являлся Иван Андреевич Новосильцов, пользовавшийся при Государевом дворе абсолютным доверием. Он был в числе «ближних» друзей государя и как царский фаворит, но преклонных лет, возглавил «аппарат».

Что представлял собой в действительности «разведывательный аппарат» России — политический, военный, экономический и дипломатический?

Это была странная, громоздкая мешанина. В России этот «аппарат» находился под контролем статс — секретаря Председателя Правительства, который координировал деятельность секретных и специальных служб, оценивал и проверял информацию, готовил продуманные резюме для кабинета министров при принятии решений. Контроль за соблюдением специальными службами законов был не более чем декорум, реверанс в сторону норм, законов и прав, пропагандистское прикрытие для некоего поддержания спокойствия общественного мнения. Зачастую «координация» носила случайный характер; часто в это дело вмешивались непрофессионалы, а статс — секретарь принимал скороспелые решения, основываясь на неподтвердившихся слухах. Временами регулируемо выпускался пар, давалась санкционированная утечка нарушений в деятельности специальных служб, следовало парламентское или журналистское расследование, шум, скандал, поиск виновных, публичная порка «стрелочников», а тем временем работа разведывательных и контрразведывательных служб шла своим чередом. Истинное же предназначение статс — секретаря заключалось в надзоре за лояльностью специальных служб к правящим кругам, высшему государственному руководству, поддержание требуемого внутриполитического баланса.

Согласно принятой в России системе осуществления разведывательной, специальной и контрразведывательной деятельности,  практически каждый министр или глава ведомства являлся главой соответствующей  службы.

Министр внутренних дел отвечал за разведывательную и контрразведывательную работу Департамента Государственной Охраны. Круг вопросов, находящихся в ведении Департамента Государственной Охраны предопределил его специальный статус. В нем были сосредоточены все дела, связанные с разведывательной и контрразведывательной работой, революционным, противоправительственным и оппозиционным движением, и борьбой с ними. Огромная важность для правительства этой сферы деятельности Департамента, обусловила предоставление Госохране более широких прав. В то же время, большой объем выполняемых им работ, делал его учреждением в учреждении. Он имел довольно большой штат и совершенно особую структуру. Департамент делился на отделения, каждое из которых по своим функциям, численному составу и организацию работ мало чем отличалось от любого из делопроизводств министерства. Военный министр отвечал за работу особого делопроизводства отдела генерал — квартирмейстера Главного Управления Генерального Штаба; политическая разведка действовала под руководством министра иностранных дел. При министре имелся секретный Цифирный комитет, о существовании которого было известно всего нескольким людям. Все члены Цифирного комитета числились по штатам других подразделений МИДа. Цифирный комитет состоял из политической канцелярии, в сферу деятельности которой входили дела, относящиеся к международной полиции, шпионажу и контршпионажу, и двух Экспедиций. Первая (Цифирная) Экспедиция занималась разработкой и изготовлением новых шифров, ключей и кодов для Министерства, шифрованием и дешифрованием всех текущих бумаг ведомства, Вторая (Дешифровальная) — ведала дешифровкой перехваченных иностранных депеш, дипломатических кодов, ключей и шифров. Дешифровальной части также подчинялся «черный  кабинет» — служба перлюстрации иностранной дипломатической почты. Экспедиции возглавлялись управляющими, при которых были помощники. Свои отделы разведки и контрразведки имели морской министр и начальник Главного Штаба ВВС, министру связи, почт и телеграфов подчинялся Департамент правительственной связи, у министра финансов была собственная Информационная часть, занимавшаяся сбором сведений о валютном и финансовом положении иностранных государств ( ее курировал товарищ министра по внешнеэкономическим вопросам). Министру финансов также подчинялись Отдельный Корпус Пограничной Стражи, имевший собственные разведывательное и контрразведывательное отделения и Департамент таможенных сборов, располагавший небольшим контрразведывательным аппаратом. У министра юстиции был небольшой секретный аппарат — Политический отдел, у министра печати имелся цензурный комитет, а на министра промышленности и торговли работало Центральное Бюро Технической Информации, попросту говоря — экономическая и научно — техническая разведка. И даже у Дворцового Коменданта, подчинявшегося министру Государева двора и уделов, была своя секретная служба — Особый Отдел Осведомительной Агентуры.

Это разделение носило в основном номинальный характер, поскольку царь и премьер — министр, как правило, являясь постоянными получателями препарированных для руководства страны материалов, проявляли большой интерес к разведывательным делам и могли по своему усмотрению назначить лицо для непосредственного контроля за работой разведывательного сообщества.

Предоставляемые министрам разведывательные сводки поступали, как правило, непосредственно от аппарата, добывающего информацию. Министры исправно направляли отчеты и сводки статс — секретарю, у которого в подчинении имелось небольшое информационное отделение, отвечавшее за подготовку текущих разведывательных оценок. Статс — секретарю вменялось в непосредственную обязанность рассматривать окончательные варианты выходных документов. Но он не руководил работой разведывательных и специальных служб, хотя фактически для контроля их деятельности располагал собственным, небольшим аппаратом, в который входили отделение юрисконсульта, отделение генерального инспектора, проводившее проверки и расследования работы специальных служб, и отделение финансового ревизора. Да и министры норовили докладывать все самое «вкусное» в обход статс — секретаря, напрямую. В итоге, должность Координатора секретных служб представляла собой почетную синекуру для человека, пользующегося высоким уровнем доверия со стороны государя, лично преданного ему, но отошедшего, в силу преклонного уже возраста, от важных государственных дел и не игравшего практической роли в деле осуществления непосредственного функционирования «аппарата». Его компетентность, профессионализм, опыт играли роль не более чем вторичных факторов. Тем не менее, в статс — секретариате оседали кое — какие важные информации.

-В — общем, ищи, князь. — подытожил премьер — министр. — Копайте. Вычисляйте.

-Вы в курсе парадокса, так сказать, больших чисел. — усмехаясь, добавил Неклюдов. — Одного предателя вычислить легче, чем группу. Да, вот еще что…У государственных чиновников довольно своеобразные представления о том, что важно для высших сановников. Сферы часто находят, что доклады подчиненных содержат лакуны, особенно в тех случаях, когда речь идет о плохих новостях, разногласиях, склоках, неприятных сплетнях. Сферы узнают об этом от других людей, через какое — то время, через несколько дней или даже недель. Их начинают посещать тревожные мысли, что они просто не будут должным образом извещены о разразившемся серьезном кризисе, о котором их не посчитали нужным поставить в известность…

-Посему, все свои действия постарайтесь засекретить как следует, а докладывать следует только мне. — рявкнул Измайлов. — Мне лично!

Ромодановский кивнул.

-Но это только первая часть нашего разговора, Борис Викторович. — продолжил премьер — министр. — Та часть, ради которой вы все по земле ходите и ее роете носом. А теперь вторая часть, из — за которой я в высоких сферах витаю. На предполагаемой в ближайшее время встрече глав четырех великих держав в Лиссабоне англичане намерены поставить «русский вопрос». Каково? Русский вопрос! И это, заметь, вкупе с письмом, которое получено нами по линии дипломатического ведомства в декабре месяце из Лондона, дает весьма любопытную картинку. — Измайлов извлек из папки листок бумаги. — Вот, что пишут негодяи — «Россия есть «пораженный проказой» вековечный соперник британской короны»! Каково?!

-С подобным приходится мириться, тут уж ничего не поделаешь…

-Мириться?! К черту!

-Англичанам вообще свойственно считать свой образ жизни неким эталоном, любое отклонение от которого означает сдвиг от цивилизации к варварству. — ответил Ромодановский. — Представление о том, что «туземцы начинаются с Кале» отражает склонность подходить ко всему лишь со своей меркой, игнорируя даже возможность существования каких — то других стандартов.

-На полном серьезе предлагается нас, «прокаженных», антагонизировать, выйдя за пределы определенного уровня! Нас потом ведь будут принуждать, чтобы мы выполнили, все, что они там еще назапланируют в Лиссабоне, на конференции, а нас заставят пойти еще на новые уступки. Не скрою, дорогой Георгий Васильевич, я в тревоге. Я встревожен. Причины моей тревоги в настроениях англичан. Их пресса в последнее время, словно по команде, с цепи сорвалась: идут откровенные нападки на Россию. Печатаются материалы о росте оппозиционных настроений в России, при этом ссылаются на наших отечественных, доморощенных либералов и возмутителей государственного спокойствия…

«Откуда он все это берет?» — подумал про себя министр внутренних дел. Ромодановскому стало вдруг скучно…Раз в неделю он приходил на доклад к премьер — министру с синей картонной папкой, в которой содержались доклады о «настроениях». Составленные сухим, лаконичным, канцелярским языком, доклады не всегда были интересны, но министр знал, что собиратели «настроений» никогда не ошибались в своих прогнозах и не допускали промахов. Измайлов знакомился с докладом, потом какое — то время «витал в сферах» и спускался с «небес» совершенно иным человеком — будто бы не было вовсе докладов Ромодановского, и начинал очередные игры втемную.

-Я элементарно представляю, как устроена английская пресса. — продолжал разглагольствовать премьер — министр. —  Нам твердят, что британские газеты ведут независимую редакционную политику, но признаться, немногие в это верят. При всей их демократии и при всем их парламентаризме, эти антирусские нападки не могли быть напечатаны без того, чтобы не было команды с самого верха. Поэтому у меня нет никаких сомнений, что это делается с ведома, а может быть, и с разрешения британских верхов. Вопрос: зачем это делается? Борис Викторович, твое ведомство и подчиненный тебе Департамент Госохраны всегда верно улавливали настроения простого народа, высших сфер и загодя информировало. Никогда не бывало так, что из — за нехватки информаций, или по каким — то иным причинам, «собиратели настроений» вы не могли сделать выводов. Никогда вы не просили дополнительного времени, никогда не ссылались на нехватку материалов для беспристрастного анализа.

-Александр Александрович приучен полагаться на ваши доклады и в благодарность позволяет себе не выказывать излишней щепетильности в отношении методов работы МВД и Госохраны, закрывает глаза на грехи департаментских, и не жалеет средств из «рептильных фондов» для финансовой поддержки. — добавил Неклюдов.

-Нельзя сказать, что меня это не устраивает. — усмехнулся Ромодановский. — Наоборот, устраивает. Но почему-то я ловлю себя на мысли, что вся работа по «собиранию настроений» делается зазря…

-Вся ваша работа я имею в виду службу вашу, снизу доверху строится на доверии. — сказал Неклюдов, глядя на Ромодановского. — Если нет доверия, информациям и работе грош цена, а вся многосторонняя деятельность попросту теряет смысл.

-Если я не пользуюсь вашим доверием, мне не место в этой службе.

-Я доверяю тебе, Борис Викторович. — сказал премьер — министр.

-И я. — улыбнулся Неклюдов. — Вы можете быть в этом абсолютно уверены. Цените это доверие и не злоупотребляйте им. Ваши доклады о настроениях, к счастью, не носят печать очковтирательства. Иначе они уже давно бы потеряли свою значимость. А вы бы потеряли всякий авторитет.

-Благодарю.

-Не стоит благодарности. От вас ждут действий.

-Каких именно?

-Борис Викторович, вы даже примерно не представляете, какая наверху идет свара. — сказал Неклюдов.

-Представляю.

-Сейчас наверху идет борьба. Есть серьезная группа влиятельных лиц, которые желают как можно сильнее грохнуть кулаком по столу. Им нужна соответствующая информация. Для оправдания производимого грохота в посудной лавке. И есть те, кто хотел бы договариваться с Западом, причем любой ценой, естественно за счет покрытия издержек Россией, не Европой. И им нужны информации, но совершенно иного характера — о покладистости Запада. А золотую середину, умеренно — хватких, готовых на разумный компромисс, на умелое маневрирование, чтобы не допустить ухудшения отношений с Америкой и Англией, а, быть может, и поладить с ними, но с соблюдением государственных интересов, представляют немногие.

-Государь в их числе?

-Да.

-Это весомая фигура.

-Весомая, да… — помедлив, ответил Измайлов. — Но, представь себе, как его рвут на части, желая переманить в тот или иной лагерь. Государь наш нынче плох. А наследник престола достаточно молод, ему еще нет и тридцати лет. Он не имеет большого опыта в делах государственных и политических. Каждый норовит вставить свое лыко в строку. Всяк ныне норовит выйти и очаровать царевича прожектами мирового масштаба. Но беда в том, что по большей части проекты составлены людьми посредственными. И получается хаос и неразбериха. Много ошибок, за которые расплачиваться придется державе нашей.

-Александр Александрович, ответьте мне откровенно: вы, лично вы, ищете повод избежать конфронтации с Западом?

-Допустим, ищу. И не я один. А что в этом плохого? Или надо заварить очередную кашу, а потом всем дружно ее расхлебывать?

-И от нас ждут действий?

-Да. Действий. И информаций. Всякий предпочитает именно сейчас иметь конфиденциальную информацию. В любом важном деле иногда достаточно своевременной информации, чтобы придумать более конкурентоспособную комбинацию и раздавить всех других конкурентов. Нас ставят перед фактом: мы должны подобрать побольше сведений для сооружения фигового листка всеобщего одобрения на тот случай, если потребуется не останавливаться перед решительным ударом. И в то же самое время от нас требуют информаций о покладистости Запада.

-Вас самого не воротит от всего этого?

-От чего этого? Договаривай. — премьер — министр сделал непроницаемое лицо.

-От лжи и от беспрестанных игр.

-Не воротит. Как и тебя.

-Скажу откровенно. Сегодня нет почетнее службы, чем сыск. – твердо ответил Ромодановский. — Разве не ведомо вам, как скверна разъедает наше государство? Скверне не мстят, ее вычищают. Работа такая у нас. Грязная. По этой грязи мы и идем. А игры…Что ж, игры…

-Игры продолжаются, поскольку все понимают, что эскалации войны или крупного политического кризиса не избежать. Требуется масса усилий и времени, чтобы остановить нежелательное развитие событий.

-Значит, нужны правильно поданные информации? — спросил Ромодановский.

-А — а, улавливаете? — откровенно ухмыльнулся Неклюдов. — Верно, правильно поданные…За политикой, как и положено, следят только те, кому это положено, простите за каламбур! Во всем мире — и это хорошо известно —  политические комбинации разыгрывают первые лица, а министры подбрасывают варианты и делают ходы по заранее подготовленным планам… Так, что…«Верхи» поддержат. Они будут кушать любые блюда с вашей кухни, если вы станемте подавать их именно под нужным соусом: «англичане бяки» и «англичане душки». От иных блюд станут воротить нос и сменят трактир и трактирщика. Так что будете готовить блюда и поливать их привычным соусом. Но не забудьте и о десерте.

-О десерте?

-Да. Пикантности и подробные мелочи. «Верхи» неглупы, но и они время от времени любят посмаковать нюансы. Все будет  по — настоящему. Взаправду. Блюдо должно пахнуть очень натурально. Во всех смыслах. Так — то. Есть по этому поводу мыслишки? Планы?

-Планы есть, да в коробочку надо влезть.

Страсти по Матвееву -2.

-Вот и влезь. — премьер — министр выглядел уставшим. На его плечах лежал груз всех тайн, с которыми ему приходилось сталкиваться в силу занимаемой должности. — Иди, Борис Викторович, я более тебя не задерживаю…

-И вот еще…У нас к вам, Борис Викторович, будет просьба. — сказал заведующий правительственной канцелярией, и в голосе его, однако, никакой просьбы не прозвучало. Министр сразу это почувствовал. —  Об этом деле, о публикации…Вы его ведите, как положено, но…В общих чертах мы представляем, как построена работа в вашем ведомстве. Но думаю, вы с нами согласитесь, если дело по публикации злосчастного письмеца поведет одна ваша команда. Такая команда, в которой бок о бок будут работать ваши опытные специалисты по контршпионажу, сыщики из сыскной департамента полиции и кто — то из разведки. Эдакий карманный Змей Горыныч. Министерский. Насколько мы можем судить, ваши специалисты по контршпионажу — мастера по сбору информаций, работают долго, кропотливо, тщательно. Ваша политическая разведка — прекрасно может сопоставлять факты, черпая сведения и из открытых источников. Ну, а сыскные умеют реализовывать добытые материалы. Так вот, пусть эта команда, преданных вам лично людей, надежных, проверенных, работает в тесном контакте с вами, а за дело берется немедленно. Как вы понимаете, времени особо на притирку и подготовку не будет, присматривать им будет некогда, к сожалению, а сведения не должны лежать мертвым грузом, нужно суметь их использовать, нужно ими как следует распорядиться, вы меня понимаете?

-Разумеется.

-Мы, простите, в ваших делах не доки, решайте сами. — Неклюдов вяло кивнул, прощаясь. — Задача — то со многими неизвестными…

=================================

возле Двадцати родовитейших* —  Двадцать родовитейших старобоярских фамилий России имели почти безусловное право и особые привилегии при дворе, в знак традиции соблюдения знатности происхождения и влиятельности. Это Долгоруковы, Лопухины, Хитрово, Ромодановские, Куракины, Воротынские, Голицыны, Морозовы, Одоевские, Пронские, Романовы, Темкины — Ростовские, Буйносовы — Ростовские, Репнины, Трубецкие, Урусовы, Хованские, Черкасские, Шеины и Шереметевы.

Понедельник. В лето 7436 — го года, месяца января в 3 — й день (3 — е  января 1928 — го года). Седмица 32 — я по Пятидесятнице, Глас шестый.

Москва. Смоленская — Сенная площадь.

 

Разговор в кабинете у Измайлова Ромодановскому не понравился, он не мог избавиться от тревожных раздумий, что его, министра, используют втемную, плетут за спиной замысловатую интригу. И премьер хорош — ничего толком не сказал, не намекнул как следует…А ведь в дружбе…

Дружба с Измайловым была давняя, отмеченная неизбежными в русской политической жизни болезненными шрамами, не дававшими этой дружбе прерваться. А вот, поди ж ты, дружба — дружбой, а все равно предпочел Александр Александрович отмалчиваться и говорить экивоками…Оно и понятно, всякий выгадывает и тянет свое, всякий занят собственным делом…У всякого потаенного на душе и в мыслях хватает…«С ношей тащится букашка, за медком летит пчела»…

У него в сейфе давно уж лежали информации о генезисе Измайлова: стал премьер — министром, имея множество планов по реконструкции системы, повороту к обществу, связям с творческой интеллигенцией, но постепенно его окружение начало создавать вокруг ореол выдающегося государева сановника, начались подношения, на первых порах безобидные, ко дням тезоименинств, а там уж больше, богаче, дороже — персидскими коврами, бриллиантами, сапфирами, акциями и долями в коммерческом деле…Ромодановский трудно скрывал свое отношение к премьер — министру; был обязан дружбой многолетней, да и таковы правила игры в «верхах». Держался как мог, но именно потому, что внешне держался вполне спокойно, не имел права выплескивать наружу…Ромодановский держал в своем огромном сейфе сведения на всех в «верхах». Этими информациями он не мог делиться ни с кем, кроме государя, они рвали сердце и жгли руки, но царь был плох, и теперь его мало интересовали факты «воровства ближних» — смирился, у него уже не осталось сил постоянно вариться в адском котле тщетных политических комбинаций, уступок, перспективных и бесперспективных компромиссов…

Спервоначалу министр хотел прямиком отправиться в министерство, благо, недалеко и ехать было — через Арбат минуты две на автомобиле, но подумав, решил прогуляться по набережной, а надышавшись воздухом — хорошенько поужинать.

С Москвы — реки, словно из открытого погреба, тянуло холодом. Набережная была пустынна, если не считать приткнувшегося у колоннады Брянского моста таксомотора — черного, потрепанного, просевшего «рошэ» В таксомоторе было двое: шофер и седок.

Ромодановский неторопливо полез внутрь автомобиля. Машина рванула с места и поплыла плавно и величаво по набережной…

-Боярин поехал, — кивнул в сторону пронесшейся машины таксист и чуть подмигнул седоку. — Большой туз, — констатировал он дополнительно, рассудив это по важности и грузности фигуры Ромодановского. — Боярин! — насмешка и уважительность одновременно присутствовали в речи шофера.

-Ну, так уж и боярин? — недоверчиво хмыкнул седок, московский конторский служащий, решавший, куда ему все — таки ехать: в Спасо — Наливковский, к проституткам, или в кабак, ужинать.

-А что, — продолжил шофер словоохотливо, — у них все расписано по минутам. К примеру, ждет его царь — тут опоздать нельзя, минута в минуту надо приехать. Скандал выйдет. Или опала…

-Ну, пущай спешит, его заботы. — рассмеялся конторский. — А мы за него гульнем лишний разок. У нас к власти почтение полное воспитывают. Боярин…

Подписаться
Уведомить о
2 Комментариев
Старые
Новые Популярные
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Альтернативная История
Logo
Register New Account
Reset Password
Compare items
  • Total (0)
Compare