Кировская Весна. 1937 год. Часть 2

Апр 11 2015
+
18
-

произведение пишется

3 марта 1937 года. Испания. Кольцов

Опять спокойно на фронтах вокруг Мадрида. И город опять живет уже установившейся, почти будничной, призрачно-реальной, спокойно-тревожной жизнью.

Я смотрю, как работает партийный аппарат коммунистов в осажденной столице. Вот одна ячейка.

Если вы спросите, где бюро ячейки, то вы должны обязательно добавить, какой ячейки. На этом заводе, как и на других предприятиях, ячеек несколько. Есть ячейки коммунистов, социалистов, есть группы анархистов, левых республиканцев. Все они пользуются для заседаний поочередно одной и той же комнатой — бывшим салоном для заказчиков.

Сегодня в салоне заседает бюро коммунистической ячейки. Присутствуют: секретарь, технический секретарь, партийный профорганизатор, казначей, два представителя молодежи и несколько рабочих из свободной смены.

Повестка дня: 1) об эвакуации, 2) о расширении производства, 3) о стенной газете.

Доклад об эвакуации делает заводской монтер, анархист. Он сопровождал семьи рабочих на восток, на побережье, и разместил их всех вместе, в одной деревушке. Переезд прошел быстро, хорошо и без происшествий, несомненно, потому, что заводской комитет отпустил добавочные суммы к тем расходам, которые дает на эвакуацию Хунта обороны Мадрида.
Окончив доклад, анархист хочет удалиться. Его приглашают остаться и принять участие в прениях. Эвакуация выдвинула новый вопрос — как организовать питание тех рабочих, у которых уехали хозяйки. Есть предложение — организовать заводскую столовую. Но оно не имеет успеха: говорят, что это слишком сложно и вызовет много забот. После горячих споров решено связаться с хозяином соседней таверны, чтобы он кормил одиноких рабочих по сходной цене. Раздобыть ему для этого мяса, оливкового масла, картофеля, угля. Попутный спор, правильно ли будет давать на кухню уголь из лимита, отпущенного правительством на военное производство. Большинство признает, что немножко угля дать можно.
Следующий вопрос отнимает почти все время заседания. Раньше завод строил станки. Сейчас он временно реквизирован и производит важнейшие военные материалы. На общезаводском собрании было единогласно решено работать в две смены, по десять часов, чтобы увеличить производство. Для трех смен не хватает рабочей силы: люди ушли и уходят на фронт, стоит больших трудов удержать их на заводе. Так работали два месяца. Сейчас рабочие-коммунисты внесли предложение: установить для каждой смены нормальную рабочую неделю в сорок четыре часа; производственные сутки сократить, чем будет достигнута экономия в топливе, а выработку увеличить путем рационализации. Инженеры-республиканцы относятся к предложению очень горячо и поддерживают его полностью... После подробного разбора всего плана бюро постановляет: внести проект в заводской комитет, после чего предложить его правительственному уполномоченному.
По последнему пункту, о создании стенгазеты, возникает одна трудность. Каким органом должна быть стенгазета? Общезаводским? Тогда редакция должна быть составлена из представителей нескольких партий. Органом заводского комитета? В здешнем комитете коммунисты имеют большинство, и выпуск комитетского органа может быть истолкован как использование коммунистами своего положения для политических целей. Между тем задачей стенгазеты ее инициаторы считают пропаганду за поднятие количества и качества производства. В конце концов бюро решает выпустить стенгазету как орган коммунистической ячейки, но в передовой статье первого же номера предложить всем рабочим и техникам, без различия политических убеждений, принимать участие в газете и свободно высказывать свои мнения о порядках на заводе, о недостатках работы и возможностях ее улучшения.
Огромный такт и чутье приходится проявлять коммунистам Мадрида в их повседневной работе, чтобы, сохраняя свое партийное лицо, вместе с тем дружно, тесно сотрудничать с товарищами из других партий Народного фронта и делать все для еще большего сплочения и объединения всех этих партий и групп против фашизма.
На заводе сейчас сорок коммунистов и восемьдесят человек, заявивших о желании вступить в партию. Секретарь ячейки идет в секторный комитет договариваться о порядке их приема.
До недавнего времени мадридская партийная организация делилась на двенадцать районов и имела двенадцать районных комитетов. После начала непосредственно обороны Мадрида два райкома, Карабанчеля и Сеговийского моста, перешли в подполье — их территорию захватили фашисты. Остальные десять районов соединились в четыре сектора. Сделать это пришлось потому, что большинство коммунистов ушло в армию. В самые критические дни, седьмого — десятого ноября, во всем городе Мадриде осталось не больше двухсот членов партии — все остальные дрались на баррикадах и в окопах. Лучшие люди, пролетарии, интеллигенты, сложили свои головы, оберегая республиканскую столицу. И тогда же на смену павшим в партию потекли тысячи новых соратников.
Секторный комитет имеет комиссии — организационную, профсоюзную, пропагандистскую, женскую и массовую, которая занимается работой с домовыми комитетами, эвакуацией и продовольственными делами. При каждой комиссии регулярно собирается партийный актив. Раз в неделю происходит общесекторное открытое партийное собрание. По этой же системе работает Мадридский комитет партии. Только вместо комиссий он имеет отделы и общегородское собрание созывает два раза в месяц.
Легко понять тему работы, гораздо труднее представить себе и ощутить ее содержание. Чего только не испытали за это время мадридские коммунисты! От первых добровольческих отрядов рабочей милиции до первой дивизии регулярной армии — всюду и везде большевики Мадрида были в первых рядах, учась бороться и уча других. Из простых, иногда малограмотных пролетариев, впервые взявших в руки оружие, они стали уверенными в себе, квалифицированными бойцами, командирами и комиссарами, артиллеристами, кавалеристами, танкистами и стратегами. Они показали себя как организаторы промышленности, как защитники и строители культуры, как бескорыстные друзья народа, готовые отдать все за дело свободы и независимости.
Но главная заслуга испанских коммунистов, и особенно мадридского актива, в том, что они с огромной выдержкой и настойчивостью боролись за сохранность и целостность Народного фронта, за объединение и сотрудничество всех антифашистских сил. Они показали, что могут искренне и успешно работать с анархистами, социалистами, республиканцами, и, сцементировав этот союз, доказали свою добрую волю в подлинной преданности народу!
Как ни стремились враги расколоть антифашистское единство, как ни старались троцкисты опорочить его, идея Народного фронта оправдалась и полностью подтвердила себя как единственно правильная, единственно разумная. В этом большая заслуга испанских большевиков, их энтузиазма и хладнокровия. В ответ людям, скептически настроенным, смотревшим на Компартию Испании свысока, как на молодую, малопросвещенную и малоопытную, испанские коммунисты показали, как может себя проявить в любой стране в большой народной борьбе партия революционного марксизма [6]

Март 1937 года. Испания. Оруелл
А тем временем, ежедневно, точнее еженочно тянулась служба — караулы, патрули, рытье окопов, грязь, дожди, свист ветра и, время от времени, снег. Лишь когда окончательно утвердился апрель, ночи стали заметно теплее. Март на нашем плоскогорье напоминал март в Англии с его ярким синим небом и порывистыми ветрами. Озимый ячмень поднялся на фут от земли, на вишнях завязывались розовые бутоны (линия фронта шла через заброшенные вишневые сады и огороды), в канавах начали попадаться фиалки и дикий гиацинт, скорее напоминавший неприглядный колокольчик. У самых наших окопов бурлил чудесный, зеленый ручеек, — впервые с момента прибытия на фронт я увидел прозрачную воду. Однажды, стиснув зубы, я полез в речушку, чтобы искупаться первый раз за шесть недель. Купание вышло, признаться, короткое, температура воды была только чуть выше нуля.
А пока все оставалось по-прежнему, не происходило ровным счетом ничего. Англичане стали поговаривать, что это не война, а дурацкая пантомима. Прямым огнем фашисты достать нас, по существу, не могли. Единственную опасность представляли случайные пули, особенно — на выдвинутых вперед флангах. Там пули сыпались с разных направлений. Все наши потери в этот период были вызваны шальными пулями. Непонятно откуда взявшаяся пуля раздробила Артуру Клинтону левое плечо и, боюсь, навсегда парализовала руку. Изредка постреливала артиллерия, но огонь был неприцельный. Свист снарядов и грохот разрывов мы воспринимали как некоторое развлечение. Ни один фашистский снаряд не попал в наш бруствер. В нескольких сотнях метров позади нас виднелось поместье Ла Гранха, в его просторных помещениях находились наши склады, штаб и кухня. Вот в нее-то и целились фашистские артиллеристы, находившиеся на расстоянии пяти или шести километров. Впрочем, они так никогда и не накрыли цель, — им удалось лишь выбить стекла и поцарапать осколками стены. В опасности был лишь тот, кто оказывался на дороге в момент, когда начиналась стрельба и снаряды рвались в полях по обеим сторонам дороги. Почти сразу же все мы овладели таинственным искусством узнавать по звуку летящего снаряда, разорвется он близко или далеко. В этот период у фашистов были очень скверные снаряды. Имея крупный калибр (150 мм), снаряды эти делали воронки, имевшие не более 1м. 80см. в диаметре и примерно в 1м. 20см. в глубину. Кроме того, по меньшей мере один из каждых четырех снарядов не разрывался. Окопные романтики рассказывали о саботаже на фашистских заводах, о холостых снарядах, в которых вместо взрывчатки находили записки: «Рот фронт», но я лично никогда таких снарядов не видел. Дело просто в том, что стреляли в нас безнадежно старыми снарядами; кто-то поднял латунную крышку взрывателя с выбитой датой — 1917. У фашистов были такие же орудия, как у нас и того же калибра, поэтому неразорвавшиеся снаряды часто вправляли в гильзы и выстреливали обратно. Говорили, что есть один снаряд — ему даже дали особое прозвище, — который ежедневно путешествовал туда и обратно, не взрываясь.
По ночам маленькие патрули посылались на ничейную землю. Подобравшись к фашистским окопам, они слушали доходившие до них звуки (сигналы рожка, гудки автомашин), по которым можно было судить о том, что происходит в Хуэске. Фашистские войска часто сменялись, и подслушивание позволяло приблизительно определять их численность. Нас специально предупредили, чтобы мы прислушивались к колокольному звону. Было известно, что фашисты перед боем всегда отправляют мессу. В полях и садах мы натыкались на покинутые глинобитные хибарки. Предварительно затемнив окна, мы обшаривали эти домики при свете спички и находили иногда такие полезные вещи, как широкий нож-резак или забытую фашистским солдатом баклагу (они были лучше наших и очень высоко ценились). Бывали и дневные вылазки, но днем обычно приходилось ползать на четвереньках. Как странно было ползти по этим пустынным плодородным полям, где все вдруг замерло в самый разгар урожайной страды. Прошлогодний урожай остался неубранным. Не срезанные виноградные лозы змеились по земле, кукурузные початки стали твердыми как камень, чудовищно разрослась кормовая и сахарная свекла, превратившись в бесформенные одеревенелые глыбы. Как, должно быть, проклинали крестьяне обе армии! Время от времени небольшие группы бойцов уходили на ничейную землю копать картошку. Примерно в полутора километрах от нас, на правом фланге, где окопы сближались, было картофельное поле, на которое мы наведывались днем, а фашисты только ночью, ибо наши пулеметы занимали здесь господствующую позицию. Как-то ночью фашисты нагрянули толпой и опустошили все поле, что нас очень разозлило. Мы нашли другую делянку, подальше, но там не было никакого укрытия, и картошку приходилось копать лежа на животе. Занятие утомительное. Когда вражеские пулеметчики засекали нас, приходилось распластываться по земле, как крыса, старающаяся прошмыгнуть в щель между дверью и полом. В это время пули взбивали землю в нескольких метрах от нас. Но игра стоила свеч. Картошки не хватало. Если удавалось собрать мешок, ее можно было обменять на кухне на баклагу кофе.
У нас по-прежнему ничего не происходило, казалось даже, что и произойти то ничего не может. «Когда мы пойдем в атаку?», «Почему мы не атакуем?» — эти вопросы задавали без устали и испанцы и англичане. Странно слышать от солдат, что они хотят драться, зная, чем это пахнет, но они действительно рвались в бой. В окопах солдат всегда ждет трех вещей: боя, выдачи сигарет и недельного отпуска. Теперь мы были вооружены немного лучше, чем раньше. Каждый боец имел по сто пятьдесят патронов вместо прежних пятидесяти, постепенно нам выдали штыки, каски и по несколько гранат. Слухи о предстоящем наступлении не прекращались. Теперь я думаю, что их распространяли умышленно — для поддержания боевого духа солдат. Не требовалось специального военного образования, чтобы понять, что под Хуэской крупных боевых действий не предвидится, по крайней мере, в ближайшем будущем. Стратегическое значение имела дорога в Яку, тянувшаяся вдоль противоположной стороны города. Позднее, когда анархисты перешли в наступление, стремясь захватить дорогу, нам было приказано произвести «отвлекающие атаки» и оттянуть на себя фашистские войска.
В течение шести недель на нашем участке фронта была произведена только одна атака. Наш ударный батальон атаковал Маникомо — бывший сумасшедший дом, превращенный фашистами в крепость. В рядах ополчения P.O.U.M. служило несколько сот немцев, бежавших из гитлеровской Германии. Их свели в специальный батальон, названный Ударным. С военной точки зрения они резко отличались от других отрядов ополчения, больше походя на солдат, чем какая-либо другая часть в Испании, если не считать жандармерии и некоторых соединений Интернациональной бригады. Из затеи перейти в наступление, разумеется, ничего не получилось, — да и какое наступление правительственных войск в ходе этой войны не было загублено? Ударный батальон взял штурмом Маникомо, но части, не помню какого ополчения, не выполнили приказа о захвате холма, господствовавшего над крепостью. Их вел на приступ капитан, один из тех офицеров регулярной армии, в лояльности которых были все основания сомневаться, но которых правительство, тем не менее, брало на службу. То ли испугавшись, то ли пойдя на предательство, капитан предупредил фашистов и бросил гранату на расстоянии двухсот метров от их окопов. Я с удовлетворением узнал, что бойцы пристрелили своего капитана на месте. Но атака потеряла эффект неожиданности, сильным огнем противник скосил ряды атакующих ополченцев, принудив их отступить, а к вечеру ударный батальон оставил Маникомо. Всю ночь по разбитой дороге в Сиетамо ползли санитарные машины, добивая тяжелораненых тряской на ухабах.
К этому времени мы все обовшивели; хотя было еще довольно холодно, вшей температура устраивала. У меня большой опыт общения с насекомыми разных видов, но ничего омерзительнее вшей мне встречать не приходилось. Другие насекомые, например москиты, кусаются больнее, но они, по крайней мере, не обитают на вашем теле. Вошь несколько напоминает малюсенького рачка и живет, обычно, в швах штанов. Избавиться от нее совершенно невозможно, разве что, путем сожжения всей одежды. Вошь откладывает в швах брюк блестящие маленькие яйца, наподобие зернышек риса, из которых с поражающей быстротой выводятся новые поколения. Думаю, что пацифистам неплохо бы украшать свои памфлеты увеличенной фотографией вши. Вот она — военная слава! На войне солдат всегда заедают вши, если, конечно, достаточно тепло. Где бы солдат ни дрался — под Верденом, под Ватерлоо, у Флоддена, под Сенлаком или под Фермопилами — у него всегда в паху ползали вши. Мы боролись с насекомыми, прожаривая швы одежды и купаясь так часто, как позволяли условия. Кроме вшей, вряд ли что-либо могло заставить меня лезть в ледяную воду реки.
Все подходило к концу — башмаки, одежда, табак, мыло, свечи, спички, оливковое масло. Наша форма разваливалась, многие бойцы носили вместо ботинок сандалии на веревочной подошве. Повсюду валялись горы изношенной обуви. Как-то мы два дня жгли костры из ботинок, оказавшихся неплохим топливом. К этому времени моя жена приехала в Барселону и присылала мне чай, шоколад и даже сигары, когда ей удавалось их достать. Но и в Барселоне тоже ощущался недостаток продуктов, в первую очередь табака. Чай был манной небесной, у нас не было молока, и редко случался сахар. Из Англии в адрес бойцов постоянно отправлялись посылки, но они никогда к нам не доходили; пища, одежда, сигареты — либо не принимались почтой, либо конфисковались во Франции. Любопытно знать, что лишь один отправитель сумел переслать моей жене несколько пачек чая и однажды — памятный случай — коробку бисквитов. Этим отправителем были интендантские склады Военно-Морского флота. Бедняги! Армия и Флот с честью выполнили свой долг, но им, вероятно, было бы приятнее, если бы посылка шла к солдатам Франко. Больше всего нас мучила нехватка табака. Сначала мы получали по пачке сигарет в день, затем по восемь штук, а потом по пять. Наконец нам пришлось перенести десять убийственных дней без курева. Впервые я увидел в Испании зрелище столь обыденное для Лондона — я видел людей, собирающих окурки. [18]

13 марта 1937 года. Испания. Кольцов
Проливной дождь весь день. Тучи низко прикрывают долины и ущелья, неба не видать. Земля размокла и раскисла, люди промокли насквозь, до нитки. Все укутаны в одеяла, но сами одеяла — это огромные губки, полные воды. 
Три дня по колено в грязи, почти совсем без горячей пищи, без сухого ночлега. Но никогда за много месяцев я не видел республиканские части в таком одушевлении.
Что творится, что творится! Боюсь сказать, боюсь выговорить, но ведь это победа!
Честное слово, победа!
За селением Ториха по дороге, навстречу, движется процессия довольно необычного вида. Советские танки, идущие к своей базе на заправку, хозяйственно волокут на буксире новенькие пушки разных калибров и систем. Тут и тяжелые «виккерсы», и средних размеров противотанковые орудия, и легкие пехотные пушечки. На всем этом добре свежие итальянские надписи.
Дальше волокут цугом восемь легких танков. На них, развалившись в независимой позе, как будто они всю жизнь только и брали в плен итальянские танки, лежат и курят сигареты мадридские ребята.
Три километра дальше, влево от дороги, деревня Трихуэке. Она час назад захвачена республиканцами. В деревне еще идет ружейная стрельба — солдаты выбивают из погребов попрятавшихся фашистов. То там, то здесь раздается отчаянный вопль, и наверх с поднятыми руками выходит смертельно бледная личность в новенькой форме со значком савойской королевской династии на рукаве.
— Фрателли!
Испанцы уже знают за последние три дня, что фрателли — это по-итальянски братья. Вторгаясь на Мальорку, расстреливая с самолетов беженцев и их детей, посланцы Муссолини не произносили этого слова. Оно возникло на фашистских устах в момент опасности, перед лицом серьезного противника. Мы теперь верим, что, попадая в плен и к абиссинцам, благородные римляне так же громко кричали: «Братья!»
Дальше, у Трихуэке, в дождливых сумерках еще догорает дневной бой. Республиканская артиллерия перенесла огонь на перекресток дорог, по которым отступают итальянцы. Танки, в четвертый раз за сегодняшний день, поддерживают пехоту, преследующую фашистов. Итальянская батарея вяло отстреливается одним орудием. Очевидно, оно прикрывает отступление остальных.
Здесь, на шоссе, творится нечто невероятное. Сломанные телеграфные столбы, путаница проводов, воронки от снарядов, сотни трупов итальянцев, наполовину засосанных водой и грязью.
На маленькой площади в Трихуэке собирается целая толпа жестикулирующих людей. В этот момент, останавливая совершенно взмыленную мотоциклетку, связист передает командиру, что над лесом, в расположении республиканской бригады, сбиты три истребителя «фиат». Командир-республиканец кричит:
— Долой фашизм!
Вслед за ним целый хор солдат в итальянской форме восклицает перед микрофоном:
— Аббассо иль фачизмо! (Долой фашизм!)
Вряд ли ожидал Муссолини именно такого эффекта от своей военной экспедиции в Испанию.
Вечер. Темнота еще больше сгустилась. Дождь. Фашисты держат дорогу под артиллерийским и пулеметным огнем. Они прикрывают отступление. Эх, еще бы один батальончик, только один, последний, — сколько войск можно было бы сейчас взять в плен при преследовании!
Комбриг Павлов сознает это, он носится взад и вперед, рыщет, ищет, что бы такое еще раздобыть и бросить вперед. Но войск больше нет, все израсходовано до капли. Бойцы на пределе сил; вымокшие, усталые, они в этот час уже не реагируют ни на отступление противника, ни на добычу, ни на что.
Вместе с сербом Кириллом мы шагаем вперед, рядом с танками, почти до самого следующего перекрестка дорог. Днем это значило бы просто идти на расположение противника, сейчас, в этой мерзкой дождевой мгле, нас вряд ли кто видит. Огонь усиливается. Надо бы лечь, да неохота еще раз ложиться в воду, в грязь.
По шоссе из Бриуэги унылым караваном движутся итальянские машины. Эх, прямо перед носом! Мы видим слепящий свет фар, глухо доносятся голоса итальянцев. Жаль, голыми руками не возьмешь. Танки дают очередь — на шоссе паника, фонари тухнут, крики, вопли, машины пятятся назад.
Павлов большой, рослой тенью возникает около нас:
— Куда вы залезли?! Здесь небронированным пешеходам гулять возбраняется!
Он разъярен. Ничего не удалось выцарапать, хотя бы для коротенькой дополнительной атаки. Все изнемогли, сидят и лежат в Трихуэке без задних ног. Сказывается слабая выносливость неопытных частей, даже в наступлении, при преследовании врага. Павлов ворчит о том, что в благовоспитанных армиях солдат спортивно тренируют. Но сам он уже еле стоит от усталости. Ничего не попишешь, надо добраться до машин и подремать в них, пока не рассветет. [6]

Март 1937 года. Испания. Гвадалахарская операция. Воронов.
Пока шли бои на реке Хараме, итальянцы сосредоточили свой экспедиционный корпус под Гвадалахарой, северо-восточнее Мадрида. Франко и его генералы были уверены, что после Харамской битвы республиканцы израсходовали все свои резервы и не смогут оказать сопротивление хорошо вооруженным итальянским интервентам. Итальянцы настолько были убеждены в своей победе, что захватили с собой парадные мундиры для участия в празднествах после захвата Мадрида.
Итальянский корпус состоял из четырех дивизий, в том числе одной полностью моторизованной, из двух смешанных испано-итальянских бригад, каждая из которых по численности могла быть приравнена к дивизии. Корпус насчитывал 60000 человек, 1800 пулеметов, 250 орудий, 140 танков и броневиков, 120 самолетов, 5000 автомашин. Все это было сосредоточено перед фронтом 12-й республиканской пехотной дивизии, имевшей всего 10000 человек с 85 пулеметами и 15 орудиями.
Противник начал наступление 8 марта. Республиканское командование в то время еще не знало действительных сил врага и преуменьшало его возможности. Началась перегруппировка войск. На опасное направление выдвигались лучшие части Центрального фронта во главе с прославленными командирами Листером, Модесто, Нанетти. Они образовали новый 4-й армейский корпус в составе 11, 12 и 14-й дивизий численностью до 30 000 человек. Он имел 360 пулеметов, 39 орудий, 54 танка, 70 — 75 самолетов.
В ночь на 11 марта батальон имени Гарибальди захватил штаб пулеметного батальона итальянской дивизии «Литторио». Командир батальона майор Лучиано, оказавшийся в числе плененных, знал намного больше, чем ему полагалось по его скромной должности. Человек болтливый, он сообщил на допросе ценнейшие сведения. Республиканскому командованию стало известно о численности и вооружении итальянского корпуса, его боевых порядках. Это сразу облегчило нам дело, помогло правильно расставить силы, использовать маневр.
Заносчивые итальянские генералы недооценивали возможностей республиканцев. Наступать они стремились по дорогам, избегали действий на широком фронте. Это давало испанским войскам возможность активно маневрировать силами. С первых же дней боев на противника стал наводить страх огонь малочисленной артиллерии, бомбежки с воздуха и танковые атаки республиканцев.
Итальянцев подводило обилие автотранспорта. Как-то я прибыл на наблюдательный пункт одной из батарей Интернациональной бригады. Видимость с чердака домика была отличная. Отсюда просматривалась дорога, на большом протяжении забитая автомашинами, стоявшими вплотную друг к другу в несколько рядов. На машинах было много солдат — не менее полка.
— Что вы медлите? Открывайте огонь, — сказал я командиру. Тот ответил, что на огневой позиции осталось всего лишь 50 снарядов — неприкосновенный запас, который он не имеет права расходовать без специального разрешения.
— Стреляйте,— настаивал я.— Ответственность будем делить вместе.
Трудно описать, какое действие произвели полсотни снарядов, полетевших в скопище вражеских машин. Десятки грузовиков запылали. В бинокль было видно, как в ужасе разбегаются в разные стороны уцелевшие солдаты и офицеры.
Я горячо поздравил командира батареи, венгерского волонтера Реже Санто, с боевым успехом и сфотографировал его. После окончания боев подарил ему фотографию с надписью: «Отличному артиллеристу республиканской артиллерии. Воронов. Март 1937 года».
Впоследствии мы встретились в Москве с этим славным товарищем. Он вынул из бокового кармана конвертик из прочного пергамента и показал фотокарточку. Мы долго вспоминали Испанию, наших боевых друзей.
Республиканские войска наносили интервентам удар за ударом. Подходили новые резервы, включаясь в бои. Солдаты Муссолини наталкивались на жесткую оборону, на сокрушительный огонь. Республиканцы захватывали итальянские танки, автомашины, пушки, брали пленных. Воодушевление войск нарастало. Бойцы сражались, не жалея жизни.
На фронт прибыла передвижная радиовещательная установка. На много километров был слышен ее голос. «Не верьте фашистской пропаганде, смело сдавайтесь в плен, иначе вам не унести ног из Испании!» — предлагалось итальянским солдатам. Эти выступления имели успех. Усилился поток перебежчиков. Много хлопот доставила наша радиоустановка фашистскому командованию. Ей приходилось постоянно менять свои позиции, чтобы не пострадать от артиллерийского огня, так как противник неотступно охотился за ней.
Четверо суток напряженных боев стоили интервентам огромных потерь. Войска их были морально подавлены. Командир итальянского корпуса генерал Манцини вечером 12 марта отдал приказ о прекращении дальнейшего наступления и о переходе к обороне. Это, по сути дела, решило исход всей операции.
Еще не зная о новом приказе итальянского генерала, республиканцы уже на другой день почувствовали перемены. Они начали натыкаться на войска противника, явно не собиравшиеся наступать и в то же время не готовые к. обороне. При первом же ударе они обращались в бегство.
19 марта началось наше стремительное наступление. После непродолжительной артиллерийской подготовки и мощного налета авиации республиканские части решительным штурмом взяли город Бриуэга. Итальянцы откатились. Наши войска захватили много пушек, автомобилей, боеприпасов и даже фашистские знамена. По дорогам потянулись толпы пленных. А республиканские войска все наносили удары. «Завоеватели» бесславно удирали, показывая пятки...
Еще несколько дней боев — и победа одержана, победа малыми силами над превосходящим противником. Вся Республика отметила эту победу как большой праздник. [9]

Март 1937. Итоги Гвадалахарской операции.
Сражение под Гвадалахарой стало крупнейшей, да, пожалуй, и единственной за всю войну серьезной победой республиканского оружия. Оно же стало последним в цикле националистических наступлений с целью захвата Мадрида.
Поражение итальянцев имело две основные причины — военную и политическую. Военная заключалась в следующем: наступление замышлялось без учета возросшего мастерства республиканского командования, которое на этот раз справилось с задачей быстрой перегруппировки войск на угрожаемом участке. На мадридском направлении сосредотачивались лучшие части республики и большинство боевой техники, прежде всего советских танков и авиации.
Вторая причина поражения под Гвадалахарой объяснялась слишком высокой активностью Муссолини, его стремлением хозяйничать в испанских делах, что Франко считал излишним. Муссолини успех итальянского корпуса был нужен для усиления собственной роли в Испании. Франко, со своей стороны, охотно принимал помощь от Италии, но становиться марионеткой в руках Муссолини не собирался. Операция под Гвадалахарой, таким образом, несла на себе большую политическую нагрузку.
В конечном счете, итальянским военачальникам пришлось самим пожинать плоды собственной авантюристичности (поскольку операция планировалась в обход штаба Франко), а также порочного принципа подчинения военных операций политическим расчетам. Итальянский замысел слишком отличался от военного «почерка» осторожного и осмотрительного испанского генералиссимуса. В результате Муссолини получил поражение, существенно дискредитирующее престиж фашистской Италии.
Поражение итальянцев было воспринято Франко и многими испанскими националистами почти с удовлетворением. Об этом свидетельствует тот факт, что «каудильо не мешал высмеивать своих фашистских союзников на страницах газет, в кабаре и даже на фронте». Во франкистской зоне в те дни распевали куплеты:
«Гвадалахара не Абиссиния,
Испанцы, хоть и красные, храбры». [14]

Апрель 1937 года. Испания. Развитие событий.
Утверждение о подавляющем техническом превосходстве вооруженных до зубов франкистов над почти безоружными республиканцами к весне 1937 года уже не имело под собой оснований. Оружия у республики хватало. Ей не хватало другого — ясных лозунгов, политического единомыслия, воли к победе, элементарного доверия к мнению специалистов, знающих, что необходимо для успешного ведения войны. В частности, демократическое правительство с недоверием относилось к советским военным советникам и собственным кадровым офицерам, что мешало планированию и осуществлению операций на фронте.
В таких условиях исход войны был предрешен — ведь по другую сторону фронта все обстояло совершенно иначе. Перед Франко не стоял вопрос о том, какую форму должны иметь вооруженные силы националистов — регулярную или добровольную. Франкистская армия комплектовалась на основе всеобщей воинской повинности. Строилась она на общепринятых принципах регулярности без малейших признаков добровольности. Все неармейские вооруженные отряды вошли 8 состав армии в качестве обычных тактических единиц.
Некоторой независимостью пользовались лишь итальянские экспедиционные силы и немецкий легион «Кондор». Последнее обстоятельство диктовалось политической обстановкой и далеко не всегда приводило к положительным результатам.
Единоначалие в армии Франко счел нужным подкрепить политическим единством: 19 апреля 1937 г. все партии и движения, придерживающиеся национал-традиционалистских воззрений, слились в единый блок, получивший название «Испанская традиционная Фаланга и ХОНС» (Хунта обороны национал-синдикализма). Такое решение было продиктовано не только военной необходимостью, это была попытка преодолеть различие во взглядах, существовавшее среди разных группировок национал-традиционалистского лагеря. Отчасти оно было навязано политическим партиям самим каудильо, отчасти к нему привело понимание необходимости единства в борьбе с общим противником: вопрос о том, ради чего ведется борьба, был отодвинут ради первоочередной задачи — достижения победы.
Разобщенному республиканскому лагерю, где каждое общественное движение преследовало собственные цели и стремилось достичь их своими методами и средствами, национал-традиционалисты противопоставили монолитный блок, объединивший всех правых от Фаланги до монархистов. Дон Франсиско Франко Баамонде стал лидером созданного движения (каудильо), генералиссимусом армии и главой Испанского государства.
Роль правительства в зоне влияния националистов выполняла так называемая «техническая хунта», осуществлявшая функции исполнительной власти. Однако и Национальный совет, формировавший руководство Традиционной Фаланги и ХОНС, и Техническая хунта, позже переименованная в правительство, занимали подчиненное положение по отношению к армейскому руководству. Это представлялось совершенно естественным в тот период, когда шла война и военные мероприятия занимали Франко в первую очередь. [14]

19 апреля 1937 года. Испания. Саламанка. Речь Франко на церемонии Объединения
Саламанка, 19 апреля 1937.
Во имя Испании и во имя всех тех, кто в течение столетий отдал свою жизнь во благо нашей священной Родины, ее независимости и базовых ценностей, я обращаюсь к нашему народу, чтобы сказать:
Мы находимся на войне, которая, демонстрируя  историческое величие и трансцендентную борьбу народов и цивилизаций, все больше приобретает характер крестового похода. Война, которая в очередной раз в истории выбрала Испанию, как поле трагедии и чести, сошла сегодня в наш многострадальный мир.
То, что началось 17 июля как наша гражданская война, в настоящее время продолжается как вспышка, которая освещает будущее Европы.
С чистой совестью и сильным чувством моей миссии в Испании, на данный момент, по воле испанских солдат, я прошу от вас всех одного: совершить объединение, унификацию, чтобы быстро закончить войну для проведения великого дела мира, кристаллизации нового государственного мышления и стиля нашей национальной революции.
Это объединение, которое я требую от имени Испании, и во священное имя павших за ней, не означает рыхлого временного конгломерата разнонаправленных сил. Я требую подлинного и  священного объединения духа, которое уже находится в сердце каждого и требует лишь заглушить крошечные личные разногласия.
В это время, в котором Бог доверил жизнь нашей страны нашим рукам, мы обязаны вновь собрать длинную цепочку объединяющих страну усилий, нам придется пролить кровь и принести  жертвы, но мы должны  преодолеть эгоистичный и высокомерный бунт проклятых предателей, который ведет Испанию к страшной катастрофе.
Сегодня мы интенсифицируем проведение в жизнь программы нашего святого движения. И программа как таковая, и само движение не только давно существуют, но и находятся в стадии разработки в соответствии с концепцией постоянной доработки и улучшения, для наилучшего отражения реальности. Это не жесткий или статический план, но гибкая динамично изменяющаяся программа, которая имеет, соответственно, разные этапы.
Первый из этих этапов, которые можно было бы назвать идеальным или носящим базовый характер, касается всех светских усилий испанской Реконкисты застыть в единой и имперской Испании Фердинанда и Изабеллы, Карла V и Филиппа II; когда Испания объединились, чтобы защитить и расширить всеобщий мир и католической идею. Христианская империя, которой была Испания, как возвышенный и совершенный момент в нашей истории, дала основу для многих других последующих шагов восстановления.
Второй этап называют историческим или традиционным. Множество жертв было принесено в течение восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого веков, чтобы вернуть утраченные имперские и католические традиции XV - XVII веков. Большинство жертв на алтарь  восстановления этого великого момента Испании было дано в прошлом веке. Гражданские войны, лучшее объяснение которым мы видим сегодня в великой борьбы Испании, представлены Карлистскими усилиями против Испании офранцуженного ублюдка и европеизированных либералов. 
Третий этап мы называем современным, в свою очередь является святым и героическим, и в конце его мы и сосредотачиваем наши интеграционные усилия.
Во-первых, сразу оговоримся, что началом этого третьего этапа было режим Мигеля Примо де Ривера. Мост между его режимом в девятнадцатом веке, и органической концепцией этих идей в мире сегодня назван "фашизмом" или националистом.
Во-вторых, национализм открыл глаза нашей молодежи, которая объединилась в организацию J. O. N. S. В настоящее время эта молодёжная организация расширена и интегрирована с вкладом испанской Фаланги. Всю эту работу взял на себя ставший великой национальной фигурой Хосе Антонио Примо де Ривера, который упорно продолжал благородные усилия своего отца, давая движению силы и современное измерение. Не меньшее влияние на ситуацию оказывают другие более или менее аналогичные группы католиков и монархистов, которые оставались до 17 июля и даже до сегодняшнего дня во имя благородных патриотических целей.
Таково было положение нашего движения, в тесной связи со священной исторической традицией Испании, в связи с восстанием 17 июля, и таков был критически важный исторический момент, когда все эти этапы, моменты и люди объединились для общей борьбы.
Прежде всего: в Испанскую Фалангу, возглавляемую недавно преступно убитым Хосе Антонио Примо де Ривера, не менее святым, чем древние мученики нашей христианской истории, пришли молодые массы, и принесли с собой новый стиль, политическую форму настоящего времени и героическое обещание восстановления Испании во всей ее полноте.
Наварра явилась переполненным резервуаром, упорно накопленным в течение двух веков испанской традиции, которая не носит локальный или региональный характер, но наоборот, является универсалистской, латиноамериканского и имперской.  Испанская традиция была сохранена среди тех неприступных скал Наварры, ожидая подходящего момента, чтобы вмешаться  и провести в жизнь непоколебимую веру в Бога и большую любовь к нашей стране.
Другие силы и средства в различных организациях и военизированных формирований также принял участие в бою.
Все эти вклады в восстание 17 июля оказались решающими для финальной битвы, которую ждала наша история, но при этом до сих пор боролись между собой в обрамлении побед нашей славной армии, являясь выражением различных политических и гражданских им соответствующих групп, лидеров и лозунгов.
Таким образом, с учетом уже данных первостепенных причин, наличия вражеского фронта и исторической конъюнктуры интегративной стадии, перед Богом и испанской нацией мы должны начать эту объединяющую работу. Объединение есть работа, которую требует наш народ и миссия, возложенная на нас Богом.
Для этого мы предлагаем две вещи: во-первых, сохранить дух и стиль, когда мир и испанский гений призывает нас верой и правдой борются против любых мерзких ублюдков. Нам надо бороться, солдатам веры, а не спорить как политикам; во-вторых, держать наши сердца открытыми перед бойцами и молодежью Испании.
Мы не хотим старую феодальную Испанию. Мы хотим, чтобы в огне сражений родилось государство, в котором чистое вещество испанской традиции проявилось новыми, энергичными и героическими способами, чтобы молодежь сегодня и завтра принесла имперскую зарю нашему народу.
А теперь я хотел бы сказать всем народам, которым пока не хватает чувствительности испанцев и которые погрузились в деструктивный материализм: остановите продажу своих товаров за золото красных; остановите радиопередачи, снабжающие доверчивых слушателей их преступной рекламой, прекратите с ними торговлю продуктами их ограбления своего народа и пожатие рук этих разбойников и убийц. Не родилась еще большая опасность для мира, чем корабль большевизма, и мировая революция русского коммунизма продолжается. Враг, корни которого трудно превзойти, стремится только к одному: чтобы были разрушены все империи, уничтожена цивилизация, и произошли еще большие человеческие трагедии, чем испанская. К нашей печали, пока мир выглядит равнодушным и народы не в состоянии или не желают этого понять.
Демократия, свобода людей и человеческое братство вовсе не отрицаются в Испании, как об этом лжет красная пропаганда. Мы лишь хотим избавиться от фикций партий, от избирательных законов, которые не учитывают волеизъявление участвующих в голосовании, полных формул и конвенций, которые путают средства с целью  и забывают истинную демократическую сущность. Мы противопоставим красным эффективную демократию, которая даст народу то, что ему действительно интересно: чувство социальной справедливости, патриотический символ веры, вечный идеал, экономическую и политическую свободу. Псевдодемократия красных без какой бы то ни было политической свободы, есть не свобода, а издевательство.
В либеральной Испании мы добьемся рационального участия всех в управлении государством через семью, политические партии и профсоюзы.
Мы создадим закон о юстиции и охране общественного порядка, без которых человеческое достоинство не было бы возможным. Возродим могучую армию на море, суше и в воздухе, на высоте героической добродетели, которая докажет испанцам, что является продолжателем традиций испанского народа,  его духа, его учения и морали, и Испания снова даст свет и путеводный маяк испаноязычным народов.
Это профиль нового государства; что и было отмечено в октябре прошлого года, и который выполняется неуклонно без колебаний, который является общим для большинства испанцев, не отравленных материализмом или марксизмом. Это содержится в кредо испанской Фаланги и заключается в  духе наших традиционалистов. Народ желает похоронить вводящий в заблуждение либерализм, и сориентировать политику на контакте власти с народом в патриотической экзальтации и социальной справедливости, которые базируются на истории Испании, столь богатой проявлением эффективных свобод.
Когда Большое движение вселяется в  сердца наших людей, когда измельченные остатки прежней армии становятся основой мощной и славной армии сегодняшнего дня; когда на наших глазах является чудо рождения военно-воздушных сил и армия поднимаются воздух; когда абсолютное отсутствие военного флота преодолено настойчивостью, трудолюбием и мужеством наших кораблестроителей и моряков; когда победы ежедневно множатся во всех областях; когда во время войны  и в отсутствии золотого запаса наша экономика повышается, престиж нашей валюты и кредит в нашей области растут, а изобилие и дешевизна является стандартом внутренней жизни нашего народа; когда даны случаи индивидуального и коллективного героизма, которыми восхищаются во всем мире, и каждый боец заключает в себе и героя и мученика,  - самый большой оптимизм наполняет наши сердца, чтобы плакать с гордостью: ЭТО Испании!
И, наконец, той героической молодежи, которая ненастной зимой противостоит в окопах врагу и готова отдать свою жизнь за Испанию, я утверждаю, что их жертвы не будут напрасными и что в жестких ударах на полях сражений будут выкованы единство и сила Национальной Испании. Я провозглашаю патриотизм и единство и заявляю, что вскоре после войны вы, живущие в организованной Испании, будете с гордостью называть себя испанцами.
Когда престиж нашей нации сделает ее достойной уважения других народов; когда наши корабли, мощные и величественные, снова будут бороздить моря и океаны; когда наши воздушные суда пересекут воздух и мир с вестью о возрождении Испании; когда все испанцы поднимут руки и сердца в честь Отечества; когда в испанских семьях будет в остатке огня, хлеба и радости жизни, тогда мы сможем сказать нашим павшим, что их мучения и кровь была плодотворной, и окружим их героические жертвы почитанием. В тех местах, где велись боевые действия, гремели выстрелы и лилась кровь героев, будут воздвигнуты стелы и памятники. На их постаментах будут высечены имена тех, кто своей смертью, день за днем, воздвигли храм Новой Испании, героических испанских архитекторов нашей великой страны.
Испания превыше всего
ИСПАНИЯ вперед! Да здравствует Испании! [13]

Апрель 1937 года. Испания. Оруелл
Мы все еще стояли под Хуэской, но нас передвинули вправо. Теперь прямо перед нами находилась фашистская позиция, которую мы временно захватили несколько недель назад. Я исполнял обязанность teniente  — это соответствует, должно быть, младшему лейтенанту в английской армии — и командовал тридцатью бойцами, испанцами и англичанами. Ждали моего официального утверждения в звании, хотя уверенности в том, что оно придет, не было. Раньте офицеры ополчения не соглашались принимать армейских званий, ибо это влекло за собой увеличение жалования и противоречило принципу равенства, принятому в рядах ополчения. Теперь они вынуждены были это делать. Бенжамен был уже произведен в капитаны, а Копп ждал производства в майоры. Правительство не могло, конечно, отказаться от офицеров из рядов ополчения, но не давало им звания выше майора, желая по-видимому сохранить высшие командные посты в руках офицеров регулярной армии и выпускников офицерских школ. В результате, в нашей 29-й дивизии и, конечно, во многих других создалось странное положение — командир дивизии, командиры бригад и командиры батальонов все были майорами.
На фронте было затишье. Бой за дорогу в Яку затих (он снова разгорелся только в середине июня). На нашем участке больше всего нам досаждали снайперы. Фашистские окопы находились примерно в ста пятидесяти метрах от нас, но они лежали на возвышенности и охватывали нас с двух сторон, ибо мы вклинивались в их линию фронта под прямым углом. Угол этого клина был опасным местом. Здесь мы несли постоянные потери от снайперских пуль. Время от времени фашисты стреляли в нас из гранатомета или подобного оружия. Гранаты рвались с ужасным треском, особенно пугавшим, ибо мы не успевали заблаговременно юркнуть в укрытие. Но особой опасности они не представляли, делая в земле лишь мелкую воронку. Ночью было тепло и приятно, днем — невыносимо жарко, нещадно грызли москиты; несмотря на чистое белье, привезенное нами из Барселоны, мы сразу же обовшивели. Белой пеной покрылись вишневые деревья в покинутых садах на ничейной земле. Два дня шли ливни, вода затопила окопы, а бруствер сильно размыло; теперь мы целыми днями ковыряли вязкую глину никуда не годными испанскими лопатами без ручек, которые гнулись как оловянные ложки.
Нашей роте обещали миномет. Я с нетерпением ждал его. По ночам мы, как обычно, ходили в патрули. Теперь это было опаснее, чем раньше — у фашистов прибавилось солдат и, кроме того, они стали осторожнее. Перед своей проволокой они раскидали консервные банки и, заслышав дзиньканье жести, немедленно открывали пулеметный огонь. Днем мы охотились на фашистов с ничейной земли. Нужно было проползти сотню метров, чтобы попасть в заросшую высокой травой канаву, из которой можно было держать под огнем щель в фашистском парапете. Мы оборудовали в канаве огневую точку. Набравшись терпения, можно было в конце концов дождаться и увидеть одетую в хаки фигуру, торопливо пробегавшую мимо щели в бруствере. Я несколько раз стрелял по этим фигурам, но навряд ли попал: я очень скверно стреляю из винтовки. Но все же это было забавно — фашисты не знали откуда в них стреляют. К тому же я был уверен, что рано или поздно своего фашиста подсижу. Однако вышло наоборот — фашистский снайпер подстрелил меня. Это случилось примерно на десятый день моего пребывания на фронте. Ощущения человека, пораженного пулей, чрезвычайно интересны и я думаю, что их стоит описать подробно.
Случилось это в самом углу парапета в самое опасное время, в пять часов утра. Солнце поднималось за нашей спиной и вынырнувшая из-за парапета голова четко рисовалась на фоне неба. Я разговаривал с часовыми, которые готовились к смене караула. Внезапно, посреди фразы, я вдруг почувствовал — трудно описать, что именно я почувствовал, хотя ощущение это необычайно свежо.
Попытаюсь выразить это так: я почувствовал себя в центре взрыва и увидел слепящую вспышку, почувствовал резкий толчок, — не боль, а только сильный удар, напоминающий удар тока, когда вы вдруг коснетесь оголенных проводов; и одновременно меня охватила противная слабость, — казалось, что я растворился в пустоте. Мешки с песком, сложенные в бруствер, вдруг поплыли прочь и оказались где-то далеко-далеко. Думаю, что так чувствует себя человек, пораженный молнией. Я сразу же понял, что ранен, но решил, — сбили меня с толку взрыв и вспышка огня, — что случайно выстрелила винтовка моего соседа. Все это заняло меньше секунды. В следующий момент колени подо мной подогнулись, и я стал падать, сильно ударившись головой о землю. Почему-то мне не было больно. Все тело одеревенело, в глазах был туман, я знал, что ранение тяжелое, но боли, в обычном смысле слова, не чувствовал.
Часовой-американец, с которым я только что разговаривал, нагнулся ко мне. «Эй! Да ты ранен!» Собрались люди. Началась обычная суматоха. «Поднимите его! Куда его ранило? Расстегните рубашку!» Американец попросил нож, чтобы разрезать рубаху. Помня, что у меня в кармане лежит нож, я попробовал его достать, но обнаружил, что правая рука парализована. Ничего у меня не болело, и я почувствовал какое-то странное удовлетворение. Это понравится моей жене, — подумал я. Она всегда мечтала, что меня ранят, а значит не убьют в бою. Только сейчас я стал думать — куда меня ранило, серьезная ли рана. Я ничего не чувствовал, но знал, что пуля ударила где-то спереди. Я попробовал говорить, но обнаружил, что голос пропал, и вместо него послышался слабый писк, потом мне все же удалось спросить, куда меня ранило. Мне ответили:
— В горло. Наш санитар Гарри Уэбб прибежал с бинтом и маленькой бутылочкой алкоголя, который нам выдавали для промывки ран. Когда меня подняли, изо рта потекла кровь. Стоявший позади испанец сказал, что пуля пробила шею навылет. Рану полили алкоголем. В обычное время спирт жег бы невыносимо, но теперь разливался по ране лишь приятным холодком.
Меня снова положили и кто-то побежал за носилками. Узнав, что пуля пробила шею, я понял, что моя песенка спета. Я никогда не слышал, чтобы человек или животное выжили, получив пулю в шею. Тонкой струйкой текла кровь из уголка рта. «Пробита артерия» — пришло мне в голову. «Сколько можно протянуть с пробитой сонной артерией? — подумалось мне. — Несколько минут, не больше». Все было, как в тумане. Минуты две мне казалось, что я уже умер. И это тоже интересно, то есть интересно, какие мысли приходят в такой момент. Прежде всего — вполне добропорядочно — я подумал о своей жене. Потом мне стало очень обидно покидать этот мир, который, несмотря на все его недостатки, вполне меня устраивал. Это чувство оказалось очень острым. Эта глупая неудача бесила меня. Какая бессмыслица! Получить пулю не в бою, а в этом дурацком окопчике, из-за минутной рассеянности! Я думал также о человеке, подстрелившем меня, — кто он, испанец или иностранец, знает ли он, что попал в меня, и так далее. Я не чувствовал против него никакой обиды. Поскольку он фашист, — проносилось в голове, — я бы его убил, если бы представился случай, но если бы его взяли в плен и привели сюда, я поздравил бы его с удачным выстрелом. Впрочем, я допускаю, что у человека, который по-настоящему умирает, бывают совсем другие мысли.
Едва меня положили на носилки, как моя парализованная рука ожила и начала чертовски болеть. Мне подумалось, что я сломал ее, когда падал; с другой стороны, боль успокоила меня, ибо я знал, что если человек умирает, его чувства притупляются. Мне стало немного лучше, и я начал жалеть четверых бедняг, тащивших, потея и скользя, носилки. До перевязочного пункта нужно было пройти километра два по скверной, выбоистой дороге. Я знал, что это значит, ибо несколько дней назад сам помогал тащить раненого. Листья серебряных тополей, местами подступавших к нашим окопам, трогали мое лицо. Я думал о том, как приятно жить в мире, в котором растут серебряные тополя. Но всю дорогу рука болела нестерпимо, я выкрикивал ругательства и в то же время старался сдерживать ругань, ибо при каждом выдохе изо рта шла кровь.
Доктор сменил перевязку, сделал мне укол морфия и отослал в Сиетамо. Госпиталь размещался в наспех сколоченных бараках. Раненые лежали здесь обычно всего несколько часов, потом их отправляли в Барбастро или Лериду. Морфий одурманил меня, но сильная боль не прошла. Я не мог двигаться и все время глотал кровь. Ко мне подошла сестра и попыталась — это очень характерно для испанских госпитальных обычаев — заставить меня проглотить большую тарелку супа, яйца, тушеное мясо. Она очень удивилась моему отказу. Я попросил закурить, но это был как раз период табачного голода и сигареты во всем госпитале не оказалось. Потом пришли двое друзей, отпросившихся на несколько часов с позиции, чтобы навестить меня.
— Привет! Значит, ты жив? Хорошо. Дай нам свои часы, револьвер и электрический фонарик. И нож, если у тебя есть.
И они ушли, забрав все мое имущество. Так поступали с каждым раненым — сразу же делили все его вещи. И это было правильно. Часы, револьверы и другие вещи были совершенно необходимы на фронте, а если их оставить у раненого, то их наверняка стащат по дороге.
К вечеру набралось достаточно больных и раненых для того, чтобы нагрузить несколько санитарных машин. Мы поехали в Барбастро. Ну и дорога! Эта война родила присловье: если тебя ранило в конечности — ты выживешь, если ранило в живот — умрешь. Теперь я понял почему. Ни один раненый с внутренним кровоизлиянием не мог выдержать многокилометровой тряски разбитыми грузовиками по крытым щебнем дорогам, которые не ремонтировались с начала войны. Ну и тряска! Я вспомнил детство и кошмарные американские горки. Нас забыли привязать к носилкам. Я держался за край носилок левой рукой, в которой сохранилось еще немного силы, но один несчастный был выкинут на пол машины и можно лишь догадываться о его муках. Другой, ходячий, сидел в углу санитарной машины, и блевал не переставая. В Барбастро госпиталь был забит до отказа, койки стояли впритык. На следующее утро часть раненых погрузили в санитарные вагоны и отправили в Лериду.
Я пробыл в Лериде пять или шесть дней. Это был большой госпиталь, где лежали вперемешку больные и раненые, солдаты и гражданские. У некоторых в моей палате были ужасные раны. Рядом со мной лежал черноволосый паренек, принимавший какие-то медикаменты, от которых моча его становилась зеленой как изумруд. На нее приходили смотреть из других палат. Голландец-коммунист, говоривший по-английски, узнав, что в госпитале лежит англичанин, пришел ко мне. Мы подружились, он приносил мне английские газеты. Этот голландец был очень тяжело ранен во время октябрьских боев, ухитрился прижиться в леридском госпитале и женился на одной из медсестер. После ранения его нога высохла и стала не толще моей руки. Два ополченца, пришедшие навестить приятеля, узнали меня. (Мы познакомились в первую неделю моего пребывания на фронте). Это были ребята, лет по восемнадцать. Они неловко переминались с ноги на ногу возле моей постели, не зная, что сказать. Потом, желая выразить мне свое сочувствие, они вдруг вытащили из карманов табак, дали его мне и убежали, прежде чем я успел его им вернуть. Это был типично испанский жест! Я узнал потом, что во всем городе не было ни крошки табака и что они отдали мне свой недельный паек. [18]

Апрель 1937 года. Испания. Мадрид. Воронов
В апреле я получил указание возвратиться в Москву. Фуэнтес был огорчен моим отъездом и сказал, что просто не представляет, как теперь без меня будет работать...
Свои обязанности сдал нашему добровольцу, хорошему командиру-артиллеристу Н. А. Кличу.
Самые светлые воспоминания остались у меня о боевых друзьях, советских добровольцах-артиллеристах, которые вместе со мной работали советниками в республиканской армии,— о А. П. Фомине, В. И. Димитрове, В. И. Гоффе, Э. В. Тойко, Н. П. Гурьеве, Я.Е. Извекове, П. А. Лампеле и других. Все они много и плодотворно трудились на фронте и в артиллерийских тылах, под огнем обучали испанских товарищей, передавали им свой опыт.
Нам полюбился испанский народ, мы горели желанием с честью выполнить наш интернациональный долг — помочь республиканской Испании отстоять свою свободу и независимость.
В последний раз я объехал артиллерийские позиции, учебные заведения, побывал на башне «Телефоники», сердечно распрощался с многочисленными боевыми друзьями по фронту, ставшими мне родными и близкими.
По странной случайности, выезжая из Мадрида, я попал под бомбежку авиации противника. Налеты вражеских самолетов преследовали нас на всем пути — в Таранконе, Валенсии, Барселоне и даже в Порт-Боу. [9]

19 апреля 1937 года. Тухачевский. Телеграмма
МОСКВА КРЕМЛЬ.
19 АПРЕЛЯ СЕГО ГОДА В 14:25 НА ВЫЕЗДЕ ИЗ ВАЛЕНСИИ АВТОМОБИЛЬ ПОЛНОМОЧНЫМ ПРЕДСТАВИТЕЛЕМ СССР МИХАИЛОМ НИКОЛАЕВИЧЕМ ТУХАЧЕВСКИМ ПОПАЛ АВТОКАТАСТРОФУ ТЧК ВОДИТЕЛЬ ЗПТ РАЗОГНАВ МАШИНУ 100 КМЧ НЕ СПРАВИЛСЯ УПРАВЛЕНИЕМ СТОЛКНУЛСЯ СО СТАЯЩИМ НА ОБОЧИНЕ В ОЖИДАНИИ РЕМОНТА ТАНКОМ Т-26 РЕСПУБЛИКАНСКИХ СИЛ ТЧК
ОТ ПОЛУЧЕННЫХ  РАН ТУХАЧЕВСКИЙ СКОНЧАЛСЯ НА МЕСТЕ ТЧК
ГРОБ ТЕЛОМ ПОКОЙНОГО БУДЕТ ДОСТАВЛЕН ИЗ КАРТАХЕНЫ В СЕВАСТОПОЛЬ.
ВАЛЕНСИЯ, ШТЕРН.

20 апреля 1937 года. Третий боевой поход крейсеров.
Зимой 1937 года, в преддверии третьего боевого похода, на носу (для «Червона Украина»  и «Красного крыма» взамен носовой  спаренной 100-мм установки Минизини) и на корме на каждом из трех крейсеров ЧФ ВМС РККА СССР были установлены по одному спаренному 40-мм артавтомату, приобретенных в рамках договора между советским правительством и шведской компанией Бофорс. Торпедные аппараты этих крейсеров в дальнейших боевых походах было решено держать разоруженными.
Третий боевой поход (апрель 1937 года) ставил перед собою целью плановую замену всех военных советников и военных специалистов, отслуживших в Испании семь-девять месяцев, за исключением единственно Чрезвычайного и Полномочного посла. Личный состав советских военных дипломатов на этот раз прошел трехмесячные углубленные курсы испанского языка в СССР.  В Испанию, как и в ходе  Второго боевых походов, были доставлены командиры и начальники штабов, летчики, артиллеристы, танкисты, моряки – всего 500 человек. К этому моменту вооруженные силы испанского правительства включали в себя уже более 500 000 человек, в том числе около 40 000 иностранцев в составе нескольких интернациональных бригад, включающих в себя антифашистов из разных стран мира. Кроме кадровых военнослужащих РККА, на этот раз в числе военных советников с дипломатическими паспортами в Испанию была направлена и часть военнослужащих запаса со свободным знанием французского языка, прошедших, наряду с курсами испанского, также доподготовки по воинским специальностям (в основе своей военнослужащие запаса имели опыт участия в Империалистической войне в качестве военных специалистов, а также опыт участия в Империалистической войне в чине офицеров). В состав отряда боевых кораблей, кроме крейсеров «Красный Кавказ», «Красный Крым» и «Червона Украина», также входили  две новые подводные лодки типа Щука (Щ-202 и Щ-203), вошедшие в строй Черноморского Флота в январе 1936 года. Подводные лодки, укомплектованные исключительно добровольцами, в порту Картахены спустили советский военно-морской флаг и подняли флаг республиканских военно-морских сил. Каждая получила на борт по два испанских офицера связи и принимала участие в боевых действиях в составе республиканского флота до октября 1938 года. Впрочем, по ряду причин существенных боевых успехов советским подводникам достигнуть не удалось, что послужило серьезным поводом для изменений в процессе боевой подготовки ВМС РККА в последующие годы.
Третий боевой поход прошел без происшествий, чему в немалой степени способствовали многочисленные смены курса и скорости хода, позволившие крейсерам ускользнуть от ожидавших их засад. В Картахену корабли, двигавшиеся с наступления сумерек от африканского побережья полным ходом, вошли в 23 часа, совершили оперативную выгрузку и погрузку личного состава военных советников и в 5 утра покинули порт. На прикрытие кораблей в акватории порта по настоянию Н.Г.Кузнецова, сменившего на посту военно-морского атташе трагически погибшего Орлова, были отряжены две эскадрильи с лучшими советскими летчиками-истребителями на И-16. Обратным рейсом, кроме завершивших свое пребывание советников первого призыва, был доставлен гроб с телом трагически погибшего в автокатастрофе М.Н. Тухачевского.

Использованная литература.
[1] Данилов Сергей Юльевич. Гражданская Война в Испании (1936-1939)
[2] Федерико, Жос. Записки испанского юноши
[3] Антон Прокофьевич Яремчук 2-й.  Русские добровольцы в Испании 1936-1939
[4] Розин Александр.  Советские моряки в гражданской войне в Испании в 1936-1939гг.
[5] Майский Иван Михайлович. Испанские тетради.
[6] Кольцов Михаил Ефимович. Испанский дневник.
[7] В.В. Малай. Испанский «вектор» европейской политики (июль-август 1936 г.): рождение политики «невмешательства».
[8] Рыбалкин Юрий Евгеньевич ОПЕРАЦИЯ «X» Советская военная помощь республиканской Испании (1936-1939).
[9] Воронов Николай Николаевич. На службе военной.
[10] Мерецков Кирилл Афанасьевич. На службе народу.
[11]  Эрнест Хемингуэй. По ком звонит колокол.
[12] История центра подготовки военных переводчиков
[13] Речи генералиссимуса Франко   http://www.generalisimofranco.com/Discursos/discursos/00000.HTM
[14] Д. М. Креленко. Франсиско Франко: путь к власти
[15] Дамс, Хельмут Гюнтер. Франсиско Франко. Солдат и глава государства
[16] http://drittereich.info/modules.php?file=viewtopic&name=Forums&t=1691
[17] Евгений Воробьев. Дмитрий Кочетков. Я не боюсь не быть.
[18] Джордж Оруэлл. Памяти Каталонии.
[19] Лев Давидович Троцкий. Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет? 
[20] ГУСЕВ Александр Иванович. «ГНЕВНОЕ НЕБО ИСПАНИИ» 

 

 

Comment viewing options

Выберите нужный метод показа комментариев и нажмите "Сохранить установки".
КосмонавтДмитрий's picture
Submitted by КосмонавтДмитрий on Fri, 01/05/2015 - 21:52.

спасибо

NF's picture
Submitted by NF on Mon, 13/04/2015 - 15:16.

++++++++++

Правду следует подавать так, как подают пальто, а не швырять в лицо как мокрое полотенце.

Марк Твен.

КосмонавтДмитрий's picture
Submitted by КосмонавтДмитрий on Tue, 14/04/2015 - 21:41.

спасибо

Ansar02's picture
Submitted by Ansar02 on Mon, 13/04/2015 - 10:25.

yes!!!

КосмонавтДмитрий's picture
Submitted by КосмонавтДмитрий on Tue, 14/04/2015 - 21:41.

спасибо