Игорь Росохватский. «Загадка «акулы»»

11
8

Винтажный рассказ классика советской фантастики, который, думаю, заинтересует коллег.

Юрий сидел не стуле у изголовья кровати и молчал. За окнами больницы цвели деревья и журчали арыки, и ему казалось, что волнистые волосы Марины стекают по подушке, как ручьи. Он смотрел на ее исхудавшее лицо, на сухие потрескавшиеся губы, вбирая в память все мелочи: и то, как она слабо пошевелила рукой, и как посмотрела на него, ослепив сиянием широко раскрытых глаз.

Марина видела обострившиеся скулы Юрия и все понимала. Попыталась пошутить, чтобы подбодрить его:

– Ну вот, исполнилась твоя мечта. Я – в опасности…

Он вспомнил скамейку в московском парке. Рука девушки лежала в его руке, и ему ничего не хотелось, только чтобы это длилось вечно, чтобы чувствовать, как бьется ниточка пульса, чтобы знать, что рядом она, доверившаяся просто и навсегда. Он сказал:

– Иногда мне хочется, чтобы ты попала в опасность… Понимаешь?
– Понимаю. Тогда бы ты спас меня, – прошептала она, и он почувствовал ее дыхание.

Это было недавно – восемь месяцев тому назад, и очень давно – когда она была здорова.

И еще он вспомнил дрожащую руку ее матери на аэродроме.

– Берегите Марину, Юра, и сами поберегитесь. Ведь «акула» – это, наверное, очень опасно.

Он улыбнулся тогда успокаивающе и с видом превосходства. «Акула» показалась ему совсем не такой страшной.

«Акула»… Она как смерч ворвалась в Среднюю Азию. Она была страшней чумы. Там, где проходила эпидемия, кладбища пополнялись сотнями свежих могил.

Походные госпитали и научно-исследовательские станции вырастали на пути эпидемии, как бастионы.

Было замечено, что после фильтрования – причем применялись фильтры с широкими порами – зараженная среда становилась неопасной. Значит, возбудитель – микроб и, значит, его величина во много раз больше величины вирусов, которые так малы, что не задерживаются фильтрами. Но даже при увеличении в сто тысяч и миллион раз, при котором ясно различались частицы мельчайших вирусов, возбудителя «акулы» обнаружить не удалось.

Коварного врага тщетно искали бессонные глаза микроскопов. Газеты тревожно заговорили о загадке «акулы». Это была страшная загадка – она стоила многих тысяч человеческих жизней.

Юрий вспоминает, как они летели сюда: он, Марина, профессор, лаборанты. Профессор Нина Львовна подшучивала над «акулой», и все смеялись, хоть всем было невесело.

И вот Юрий сидит у постели больной. Его рот защищает многослойная марлевая повязка. И страшно подумать, что это защита от губ Марины, которые он столько раз целовал, от ее дыхания, которое он так любил ощущать на своем лице.

Из соседней палаты доносятся стоны. Ежедневно в больницах освобождается немало коек, но не потому, что больнее выздоровели…

За окном сплелись ветви в пахучем белом уборе весны. Им нет никакого дела до человеческой тревоги и муки. Они рассказывают людям своим душистым языком, что смерти не существует, что есть только жизнь во многих переходах и разнообразии форм. Они говорят, что ничто на свете не бывает неподвижно и мертво, а просто меняет формы так же, как цветок переходит в плод и как плод падает на землю, чтобы проросли семена. Они рассказывают людям все это, и кто может, тот читает, кто прислушивается, тот слышит.

А самый острый слух у мудрецов и влюбленных.

Юрий наклоняется ниже и говорит сквозь марлевую повязку:

– Все Судет хорошо, Маринка… Вот увидишь…

Он вымученно улыбается.

Рядом хрипит больная:

– Няня! Няня!..

В углах ее губ – кровавая пена…

Юрий вышел из больницы и сразу же попал в иной, стремительный мир. Спешили люди, с шуршаньем проносились мимо стеклянные коробки автобусов. Мужественный голос пел по радио:

И сквозь пространство и время наша любовь пройдет…

«Сквозь пространство и время…» – невесело подумал Юрий и словно записал слова песни вместе с мотивом в свою память.

Он шел и думал о Марине и своих опытах в лаборатории, потому что теперь это связывалось воедино. И сама загадка «акулы» была не абстрактной. Красные треугольные пятна на шее Марины – метка незримых зубов болезни. Потрескавшиеся губы, лихорадочный блеск глаз… Стоны из соседней палаты, кровавая пена… Еще не увидев таинственной бактерии, он уже знал ее повадки. Загадка «акулы» и жизнь Марины. Одно переплеталось с другим, совмещалось, отзывалось болью.

Где же скрывается возбудитель, бактерия «а», как ее заочно назвали ученые? Проклятый, подлый возбудитель болезни! Юрий впервые думал так о микробе – крохотной частице жизни, развивающейся по своим законам, совершенствующейся в борьбе за существование, бесстрастной к тому пространству, в котором поселилась. В электронный микроскоп, в который он ясно различает частицы вирусов, он не может увидеть бактерию «а», которая должна быть во много десятков раз больше вируса. В чем же дело? Может быть, эта бактерия не поддается окраске? Он применял все мыслимые и немыслимые способы окраски, он рассматривал объект и в боковом свете, и с напылением металлом, и в флуоресцентный микроскоп, дающий цветное изображение. Но загадка продолжала существовать – и умирали тысячи людей, пораженные невидимым врагом, и мучилась его Марина (он на мог подумать «умирала»). Юрий почувствовал боль в груди и как-то особенно ясно осознал, что в слове «болезнь» корень «боль». Боль… Болит… Болеет… И это имеет прямое отношение к Марине. У нее – боль…

Он завернул за угол и увидел слепого. Постукивая палочкой по забору, тот искал вход во двор и не мог его нащупать. А калитка была перед ним, стоило только толкнуть ее. На лице слепого застыло мучительное выражение. Юрий быстро подошел к человеку в темных очках и провел его в калитку.

– Спасибо, – сказал слепой, и мучительное выражение сбежало с его лица.

«Где находилась преграда? Во внешнем мире? Нет, в нем самом. Ведь преграда не забор, а слепота».

И вдруг Юрий с отчаяньем подумал: «Может быть, я со стороны похож на него? Я тоже стою перед калиткой, но не могу ее распахнуть не потому, что она спрятана или трудно открывается, а потому, что я слеп…»

И в его напряженном мозгу возникла огненная мысль, на долгое время лишившая покоя: «Разве мог бы слепой создать микроскоп и проникнуть в невидимый мир? Разве глухой помыслил бы о создании звукоуловителя? Мы с помощью приборов совершенствуем свое зрение, слух, но что, если у нас нет глаз и ушей?»

Юрий вглядывался в окуляр оптического микроскопа. Он рассматривал капли культуры болезни при увеличении в две тысячи раз. Он менял одну пластинку за другой. Иногда поле зрения почти закрывали шарообразные бактерии. Это стрептококки и пневмококки, которым невидимая бактерия «а», ослабив защитные силы организма, открыла широкую дорогу. На каждой последующей пластинке кокков становилось все больше и больше. Это означало, что они делились, бесконечно удваивались. Но где же сама бактерия «а»?

Ее не удается обнаружить, а между тем, как это неоднократно подтверждалось на опытах, если зараженную белковую среду привить здоровому животному, то уже через два-три часа у него появятся признаки «акулы».

Юрий может перечислить все симптомы в любое время. Он помнит их, как воин – приметы врага.

В эти мрачные дни Юрий словно прошел через очистительный огонь и все наносное, лживое в нем сгорело.

Когда он ехал сюда, ему представлялась картина триумфа. Он раскрывает загадку «акулы». Он создает лечебный препарат. Площадь. Оркестры. Медные голоса победы. Толпы людей, слезы восторга, крики: «Да здравствует великий ученый!»

Теперь он думал только об умирающих людях, о науке: она одна может их спасти. Опасность сосредоточилась в пылающем лице Марины. У него появилось больше сил для борьбы. Он болел, умирал вместе с больными. Финал его мечты стал другим. Он видел: из больниц выходят выздоровевшие люди. И пусть они не знают, кому обязаны излечением, главное – то, что они выходят. И Марина…

Он потирает рукой воспаленные глаза. Какой тяжелой стала голова! Он вспоминает, что не спал две ночи, и тут же забывает об этом. Он думает: «Если с ней случится несчастье, как я буду жить?» Он ловит себя на мысли, что больше думает о себе, чем о ней.

«Пока я тут занимаюсь самокопанием, она там мучится».

Юрий отодвигает микроскоп. Перед глазами все еще плывут как в тумане палочки, спирали, кокки – многообразная жизнь капли жидкости. Постепенно ОН начинает различать птиц за окном, листья деревьев. Он слышит чириканье воробья, мяуканье кошки, человеческие голоса. Это жизнь другой капли необъятного мира – капли, в которой живет человек. И в этом мире раздается слабый голос Марины.

Юрий сбрасывает халат, спешит к двери. Его останавливает лаборант.

– Юрий Аркадьевич, как здоровье Марины?

Этот вопрос задают теперь часто, словно только он связывает Юрия с другими людьми.

– Я отлучусь на полчаса, – говорит Юрий лаборанту вместо ответа и встречает сочувственный взгляд.

Он выходит из лаборатории, забыв закрыть за собой дверь.

Юрий не узнал Марину. За воспаленными опухшими веками остро блестели глаза, потерявшие цвет.

«Ты сегодня лучше выглядишь, Марина», – хотел он сказать вместо приветствия, но почувствовал, что лживые слова не идут с языка. Он стоял молча, и его искривленные губы шевелились в тишине. А она смотрела на него блестящими глазами и не могла помочь.

Между ними словно пролегла пустота, и сквозь нее проходил только долгий прощальный взгляд женщины.

Юрий шагнул к Марине. Он переступил черту, и они опять были вместе. Страшное осталось позади.

Он услышал слова Марины, тихие слова, как шепот травы под ветром, как плеск речной волны в лунную ночь.

– Дольше не приходи ко мне.
– Почему, Марина, почему?

Слова летели со свистом, как пули, и все попадали в сердце:

– Может быть, я умру. Не отрицай. Я знаю. Так вот, перед смертью я должна сказать правду. Я не любила тебя. У меня был другой. Сейчас он далеко. Вот письмо, я написала ему, видишь?.. Если можешь, прости…

– Не надо, Марина… – сказал он.– Все еще будет хорошо. Ты выздоровеешь…

Он знал, что все ее слова – ложь и никакого «другого» нет. Она сказала и написала письмо, чтобы облегчить его муку, чтобы ему было легче забыть ее. Значит, у нее не осталось надежды на жизнь.

Врач сделал знак рукой, и Юрий повернулся, вышел из палаты. Что он может сделать, если все созданное многими людьми оказалось бессильным на этом поле боя? У него кружилась голова, и он не обращал внимания на встречных прохожих. Разноречивые чувства закружили его, словно в водовороте. Любовь не хотела примириться с неверием, а молодость – с сознанием бессилия. Он мечтал о чуде и знал, что чуда не будет.

И сквозь пространство и время
наша любовь пройдет…

Время может отдалить людей друг от друга и может, отдалив, сблизить их сердца. Любовь протекает во времени, может ли она пройти сквозь время?

Он заметил, что прохожие удивленно смотрят на него, и тут же забыл об этом. Они ещё долго провожали взглядами человека с напряженным лицом и пухлой нижней губой, придающей ему неуместное надменное выражение. Лицо жило своей быстрой жизнью, двигалось, собирало морщины и только глаза оставались неподвижны: они были тусклы, устремлены в себя, с оч?мь маленькими зрачками на радужной оболочке. Этот контраст между движущимся лицом и неподвижными глазами создавал впечатление одержимости какой-то целью. Она не пугала, а привлекала любопытство.

Юрий думал. «Почему время, тайны времени так привлекают нас? Почему все чаще и чаще мы обращаемся к ним?» Он вспомнил, с каким чувством гордости за человека читал книгу об Альберте Эйнштейне и о его теории относительности, о теории покорения времени. И он ответил на свой вопрос: «Мы, люди, живя во время овладения энергией и пространством, начинаем эпоху покорения времени». Он опять вспомнил слепого, но уже без горького чувства. И вдруг его напряженный мозг вытолкнул ответ и на тот старый отравленный вопрос. «Да, – сказал сам себе Юрий. – Слепой может изобрести микроскоп и проникнуть в невидимый мир. У него нет глаз, но у него есть разум, его преграда – слепота, но его оружие – мысль. И разве обязательно видеть пространство и слышать звук? Разве нельзя увидеть звук и услышать пространство и предметы? Разве не чувствовал и не сочинял музыку глухой человек, великий композитор с яростным львиным лицом? Ультразвуковой микроскоп – вот что изобрел бы слепой!»

Юрий ускорил шаги, почти бежал. Какая-то очень важная мысль, предчувствие догадки или сама догадка, билась под всеми этими мыслями. И он опять вернулся к загадкам времени, и на одно ослепительное мгновение загадки времени и загадка «акулы» возникли рядом в его мозгу, и он успел сопоставить их.

Юрий дошел до здания опытной станции, но не вошел в лабораторию, а повернул направо, в садик. Он закружил по аллеям вокруг фонтана, заложив руки за спину, наморщив лоб. Он боялся, что мысль, как рыба, ускользнет от него, уйдет в пучину. Он ухватился за старую, давно известную истину: «Материя развивается в пространстве и во времени». Эта фраза застряла в мозгу, выстукивала, как телеграфный ключ, заглушая все остальное, и он уже начал бояться ее. Юрий несколько изменил слова старой истины: «Материя развивается не только в пространстве, но и во времени». И это «но и во времени» словно распахнуло невидимую дверь, впустив лавину новых мыслей.

«Мы привыкли видеть в пространстве. Наши микроскопы и телескопы нацелены в пространство, как будто только оно отделяет от нас другие миры и явления».

Он несколько раз глубоко вздохнул, как бы проделав тяжелую работу. В его ушах звенело, словно там сталкивались тонкие стеклянные палочки. Он не знал, откуда идет этот звон. Несколько минут он ни о чем не мог думать, устремив вдаль опустевшие глаза. А стеклянные палочки сталкивались все быстрей, все сильнее… И он понял, что это звенит тишина…

И в звенящей тишине ясно и четко встали те самые мысли, которые люди называют догадкой: «От других миров и явлений нас отделяет не только пространство, недоступное нашему глазу, но и время, которое наш организм не ощущает». «Время зависит от движения», – говорит Эйнштейн. Разные миры находятся в разном движении, и, значит, время у них разно. Секунда для нас – это годы для обитателей других миров, и наоборот – миллионолетия, за которые происходят процессы в космосе, могут оказаться мгновениями. И время жизни зависит от движения – от интенсивности обмене веществ. Отрезок жизни для различных существ неодинаков: для человека – это столетие, для собаки – годы, для мотылька – дни, для микроба – минуты. Если продолжить эту цепь, то она приведет к микроорганизмам, у которых обмен веществ и жизнь протекают за тысячные и миллионные доли нашей секунды. От познания этих существ нас отделяет не только пространство…»

Юрий устремился к зданию опытной станции, рывком распахнул дверь в кабинет профессора. Нина Львовна удивленно посмотрела на него. Многолетняя профессорская работа не погасила в ней чисто женской чуткости и проницательности. Нина Львовна сразу уловила несоответствие в лице своего ассистента – в лице человека, который боится растерять мысли, и поняла, что это контраст между движущимися мускулами лица и неподвижными глазами.

– Я думаю… Мне кажется… – с усилием проговорил Юрий и замолк. Он все еще додумывал свою гипотезу.

Нина Львовна помогла ему:

– Слушаю вас, Юрий Аркадьевич.

Его имя, произнесенное доброжелательно и спокойно, словно придало ему уверенности.

– Мне кажется, Нина Львовна, следовало бы поискать возбудителя «акулы» с помощью сверхскоростной кинокамеры.

– Хорошо, – произнесла она заранее приготовленное слово, еще не поняв мысли своего ассистента. – Если нужно, мы сегодня же дадим телеграмму в Москву, и нам пришлют ее самолетом…

Она запнулась, потому что успела продумать фразу Юрия и до нее дошел смысл его слов. Она подняла брови с выражением живого интереса:

– А знаете; это мысль!

Обрадованный, он заговорил быстро, улыбнулся робко и с жадной надеждой. Его глаза ожили, заблестели, зрачки потемнели и расширились, отразив свет. В них словно открылись небольшие оконца, и на Нину Львовну излучилась такая печаль и нежность, такое чередование веры и отчаянья, что она невольно позавидовала той молодой женщине, которая вызвала к жизни эти чувства.

Игорь Росохватский. «Загадка "акулы"»

От установки фазоконтрастного микроскопа с вмонтированной в него сверхскоростной кинокамерой, дающей десять миллионов кадров в секунду, падала причудливая тень, чем-то напоминающая человека на лошади. Юрий и Нина Львовна меняли пластинки с каплями культуры бактерий излишне медленно, подчеркнуто не суетясь. Они старались не смотреть в сторону фотолаборатории, где уже проявлялись первые пленки.

– Четыре готовы, – послышался голос.

Нина Львовна и Юрий, словно сговорившись, повернулись и пошли к профессорскому кабинету, куда были доставлены пленки и заряжены в просматриватель.

Нина Львовна нажала кнопку, и на экране поплыли первые кадры. Многие были пустыми, на других вырастали колонии кокков и армии фагоцитов, ведущие с ними борьбу. И внезапно руки Нины Львовны и Юрия одновременно потянулись к стоп-кнопке. На экране остановился кадр, в середине которого виднелось расплывчатое продолговатое тело бациллы, похожее на торпеду. В нем выделялось несколько темных точек – ядра. Нина Львовна нажала кнопку «медленно», и на экран выплыло сразу несколько «торпед». Их ядра делились, расщеплялись на две части, образуя новые тела бацилл.

– Очевидно, бацилла «а» действует, как вирус гриппа. Она пробивает брешь в защитных силах организма, а затем туда устремляются кокки, – прошептала Нина Львовна, будто боясь громким словом вспугнуть микробов на экране.

– Мы имеем дело с посланцем микровремени, – продолжала Нина Львовна. – Смотрите, вот пошли уже кадры без бактерии «а». Видимо, она не окрашивается и принимает всегда цвет среды, а увидеть ее можно только в момент перед делением и в момент самого деления ядра. Этот момент составляет ничтожные доли секунды, что недоступно глазу. А вся жизнь частицы бактерии до деления длится, возможно, секунды.

Она нашла руку Юрия и пожала ее:

– Рада, что первая поздравляю вас, Юрий Аркадьевич, с открытием.

Он словно не слышал. Когда-то такие слова профессора воспламенили бы его гордость, его веру в себя. Но многое перегорело в нем за эти тревожные месяцы и дни, и лишь на короткое мгновение он подумал: «В чем состоит мое открытие? В том, что я применил созданную другими людьми кинокамеру там, где ее следовало применить?» Эти мысли мелькнули и исчезли, а взамен пришла надежда. Теперь можно будет проследить за развитием бактерии «а», выделить ее в чистом виде, ослабить, приготовить вакцину. Можно будет остановить смерть, заставить ее попятиться. Он забыл о времени, которое понадобится для этого, о трудностях, он видел только одну, теперь такую близкую картину:

…Из больницы выходят люди, много людей. Среди них молодая женщина. Она очень бледна, кажется совсем тоненькой и прозрачной. Но длинные пушистые ресницы трепещут, и глаза смотрят на мир любопытно и весело, как будто увидели его заново.

Улица заполнена, забита до отказа цветущими деревьями, и вокруг белых цветков летают золотистые работящие пчелы. Проносятся автомобили, спешат люди, улыбаясь своим мыслям. А над всем этим миром подымается небо звенящей синевы.

Вот женщина улыбнулась, сделала нетвердый шаг и замерла. К ней, протягивая руки, бросается он, Юрий. Он смотрит на нее, он бежит прямо через мостовую, ничего не замечая, и машины останавливаются, пропуская его.

Он хочет сказать: «Марина, вот мы опять вместе».

Он хочет сказать: «Милая, я сдержал слово, я спас тебя».

Он хочет сказать: «Любимая, как хорошо, что ты живешь на свете».

Но вместо этого он только крепко сжимает ее руки и произносит одно слово, чудесное русское слово:

– Здравствуй!

Юрий сидел в профессорском кабинете и смотрел невидящими глазами на экран.

А за стеной неусыпный глаз микроскопа-кинокамеры был нацелен в пространство и время, и оно – всесильное и неуловимое – ложилось четкими кадрами на кинопленку…

источник: Игорь Росохватский, рис. Р. Авотина «Загадка «акулы»» «Техника-молодежи» 1959-04

2
Комментировать

Пожалуйста, авторизуйтесь чтобы добавить комментарий.
2 Цепочка комментария
0 Ответы по цепочке
0 Последователи
 
Популярнейший комментарий
Цепочка актуального комментария
2 Авторы комментариев
NFBarkun Авторы недавних комментариев
  Подписаться  
новее старее большинство голосов
Уведомление о
Barkun

Сильная штука. И оптимистичная.

NF

++++++++++

×
Зарегистрировать новую учетную запись
Сбросить пароль
Compare items
  • Включить общее количество Поделиться (0)
Сравнить